Чтение онлайн

В когнитивной психологии разрабатываются две основные теоретические модели формирования прототипа. Первая модель основывается на принципе центральности и рассматривает прототип как хранящийся в памяти абстрактный образ, представляющий собой нечто среднее из всех, относящихся к нему объектов. Вторая модель основывается на принципе частотности и исходит из посыла, что прототип содержит наиболее часто встречающееся сочетание признаков, свойственных некоторому набору паттернов (экземпляров) (см. [Шарандин 2011, с. 122]). В когнитивной лингвистике, вслед за психологическими теориями, рассматривающими данное понятие, уже несколько десятилетий разрабатывается теория прототипов, в рамках которой полагается, что наиболее репрезентативное значение в семантической сфере, охватываемой данной формой, рассматривается как значение прототипическое. Таким образом, основываясь на двух выше указанных психологических концепциях прототипа, когнитивная лингвистика рассматривает прототип также в двух аспектах. В соответствии с этим, прототипом в когнитивной лингвистике оказывается либо единица, обладающая свойствами, организующими какую-либо категорию, в наибольшей степени, либо единица, реализующая эти (прототипические) свойства в наибольшей степени и в наиболее чистом и полном виде, т. е. без реализации иных категориальных свойств [КСКТ, с. 140].

Понятие «степень прототипичности» применяется по отношению к иерархии значений и употреблений и играет важную роль при анализе грамматической семантики. Отношения, рассматриваемые в терминах теории прототипов, по многим признакам сходны с оппозицией «центр – периферия» в теории полевой структуры. Центр семантического поля, образуемого той или иной грамматической формой, интегрирует наиболее характерные признаки этой семантической сферы [Адмони 1988, с. 28–29]. Таким образом, «Могут быть выделены следующие признаки, существенные для понятия «прототип»: 1) наибольшая специфичность – концентрация специфических признаков данного объекта, «центральность», в отличие от разреженности таких признаков на периферии (в окружении прототипа); 2) способность к воздействию на производные варианты, статус «источника производности»; 3) наиболее высокая степень регулярности функционирования – признак возможный, но не обязательный» [Бондарко 2003, с. 18]. Таким образом, прототип как основание для формирования категории используется в качестве средства познания действительности, ибо <…> позволяет человеку классифицировать свои знания об объектах действительности, формируя на их основе определенные категории, отражающие в той или иной степени видение и восприятие человеком окружающего мира» [Шарандин 2011, с. 124].

Таким образом, понятия «прототип» и «инвариант» чрезвычайно востребованы в различных областях научного знания, что свидетельствует об их междисциплинарном характере и наделяет их статусом «общенаучных понятий». «Что же касается содержательной сущности понятий инварианта и прототипа как терминов, то в самом общем виде различие между ними можно усматривать в следующем. В отличие от инварианта, являющегося отвлечением от ряда вариантов в плане определения между ними общего признака, который позволяет их объединить в один класс объектов, прототип связан не с отвлечением от тех или иных конкретных типов, а с нахождением среди них лучшего (образцового) типа» [Шарандин 2011, с. 123]. С точки зрения методологии научного исследования инвариант и прототип имеют, скорее всего, взаимодополняющий характер, дополнительно распределенными сущностями в аспекте их связей с онтологией и гносеологией [Шарандин 2001, с. 124]. И инвариант и прототип связаны с абстракцией. Инвариант в аспекте родовидовой абстракции, в то время как прототип с абстракцией в аспекте существенности определенных признаков.

Идея инвариантности / вариативности и «прототипический подход» многими лингвистами совмещается в единой системе лингвистического анализа. Целесообразность подобного совмещения принципов инвариантности и прототипичности уже обсуждалась в лингвистической литературе [Вежбицкая 1999, с. 44–53]. Понятия «инвариант» и «прототип» в сфере семантики объединяет их роль источника системного воздействия на зависимые значения и функции. Вместе с тем есть и существенные различия. «Инвариант представляет собой системный (глубинный) источник воздействия на подчиненные ему варианты. Он отражает исходно-системную сторону взаимодействия системы и среды» [Бондарко 2003, с. 19]. Инварианты часто не являются интенциональными. Будучи далеко не всегда осознаваемыми говорящими, они не всегда включаются в сферу актуального смысла. Иные параметры имеет признак «источник воздействия» в сфере прототипов и их окружения: «Прототипы в сфере семантики по своей природе интенциональны. Функции прототипов неразрывно связаны с актуальным сознанием участников речевого акта. Прототипические значения связаны с намерениями говорящего, с коммуникативными целями речемыслительной деятельности. Они являются одним из актуальных элементов речевого смысла» [Бондарко 2003, с. 19]. Прототип с необходимостью включает в себя инвариантные признаки, но является более сложным образованием [Дымарский 2005, с. 329]. Как можно видеть, оба понятия – инвариант и прототип – трактуются лингвистами как ментальные сущности, и могут рассматриваться как различные виды концептов. «В случае с инвариантом концептуализируются прежде всего родовидовые отношения, позволяющие в инварианте осознать то общее, что объединяет варианты в одном классе, в одной языковой категории – лексической или грамматической. В случае с прототипом концептуализируются прежде всего отношения, связанные с абстракцией рациональной структуры предмета, позволяющей определить существенные признаки объекта с целью выявления лучшего образца своего класса» [Шарандин 2011, с. 126].

Необходимо также уточнить роль инварианта и прототипа в процессах системной и функциональной категоризации. В этом процессе они проявляют существенные различия по их функции. Как утверждает Н. Н. Болдырев, вслед за Э. Рош, инвариант и прототип связаны с разными уровнями категоризации, а, точнее, с разными направлениями классификационного процесса – в сторону обобщения (инварианты) и в сторону конкретизации (прототипы) [Болдырев 2003, с. 56]. С когнитивной точки зрения, прототип – это ментальная репрезентация, базовый концепт, фундаментальный для формирования категории и детерминирующий ее содержание, концепт категории или элемента категории. В этом случае наблюдается сходство инварианта и прототипа как когнитивного основания выделения той или иной категории, имеющего объединяющий характер и обладающего признаками, свойственными всем членам данной категории. Отличие же в том, что инвариант и прототип – это разные типы концептов, отражающие разные стороны познавательного процесса – его гносеологический и эмпирический аспекты соответственно. Инвариант – это определенное понятие, результат теоретического мышления. В качестве прототипа, однако, может выступать и конкретно-чувственный образ, и некая схема, и определенный стереотип, идеал, типичный образец и т. д. Иначе говоря, инварианты существуют только на ментальном уровне, т. е. свойственны только концептуальным, языковым категориям, а прототипы обнаруживаются как в естественных, так и в языковых категориях. Отсюда вытекает различие их категоризующих функций. Инварианты связаны с выделением и обобщением типов объектов и их общих характеристик, в том числе с помощью языковых определений. Прототипы позволяют выделить сами эти характеристики, вскрыть механизмы их реализации на основе конкретных образцов (об этом см. [Болдырев 2003]).

Говоря об абстрактности инварианта и конкретности прототипа, следует заметить, что абстрактное в диалектической традиции понимается в широком смысле как «бедность», односторонность знания, а конкретное – как его полнота, содержательность [Шарандин 2011, с. 125]. Исследуя инвариант и прототип, движение научно-познавательного процесса, таким образом, должно происходить в направлении от менее содержательного (абстрактного) к более содержательному (конкретному) знанию [ФЭС 1983, с. 93]. Таким образом, наше исследование будет строиться с учетом данного вектора: установление инварианта безличности и выявление в дальнейшем прототипических признаков при актуализации данной категории.

Категория безличности рассматривалась в трудах лингвистов как синтактико-семантическая категория, которая создается взаимодействием синтаксических и семантических факторов, т. е. выражается в определенной синтаксической структуре, которую в лингвистической литературе соответственно называют безличным (impersonal) предложением, а также поддерживается семантикой класса т. н. безличных глаголов, парадигматические и синтагматические особенности которых определяют семантику главного члена подобной структуры – сказуемого. Также категорию безличности рассматривали как субкатегорию в составе более широкой (общей, универсальной) семантико-синтаксической категории личности-безличности, характеризующейся отнесением субъекта предложения к какому-либо предмету во внешнем мире и степенью выделенности этого предмета в пространстве и времени [Степанов 1990, с. 272]. В некоторых исследованиях безличность рассматривается как субкатегория по отношению к более общей категории субъективности, или персональности, характеризующей участников обозначаемой ситуации по отношению к участникам ситуации речи [Бондарко 1991 (b); Химик 1986]. В данном направлении исследований «<…> семантика форм безличности представляет дальнюю периферию поля персональности, <…> где признаки персональности отчасти размыты» [Бондарко 1991 (b), с. 5]. Как правило, все исследования безличности как категории, объединяющей определенный репертуар разноуровневых средств, строились на анализе т. н. безличных предложений как основного средства актуализации смысловых аспектов данной категории.

В исследовании безличности наметилось несколько основных направлений исследовательских парадигм (условно назовем их следующим образом: лингвокультурологическая, семантико-синтаксическая и типологическая парадигмы) и ряд более частных направлений. Рассмотрим их подробнее. Во-первых, сталкиваясь с разнообразием безличных конструкций в некоторых языках, ученые часто склонны искать причины этого явления не в истории и системе самого языка, не говоря уже о закономерностях когнитивных процессов, а в экстралингвистических факторах: специфических культурных традициях, своеобразии менталитета народа и т. п. (см. [Вежбицкая 1999; Тарланов 1999; Тер-Минасова 2003; Трестерова 1999] и др.). То есть, б'oльшая часть современных исследований категории безличности и особенностей безличных предложений проводится в русле лингвокультурологии, и это направление имеет давнюю историю, основываясь на некоторых выводах А. А. Потебни. Так, богатство и разнообразие безличных конструкций в русском языке, по мнению лингвиста, свидетельствует о том, что язык отражает преобладающую в русской культурной традиции тенденцию рассматривать мир как совокупность событий, не поддающихся человеческому контролю и пониманию, что язык отражает «мифологичность» русского сознания [Потебня 1958]. А. Вежбицкая, рассматривая безличность в сопоставительном аспекте, пытаясь найти параллели между флективным русским и аналитическим [8] английским языками, видит в безличности некую «неконтролируемость и иррациональность» русского менталитета, «общую пациентивную ориентацию» русского синтаксиса, которая якобы является следствием взгляда на мир как на совокупность событий, не поддающихся ни человеческому контролю, ни человеческому разумению [Вежбицкая 1996, с. 55–76]. Однако, в рамках данного подхода выявляются и иные концепции. В безличных предложениях также видят отражение идей коллективизма, соборности, способность мышления к высокому уровню абстрагированности и даже выражение элементарной скромности (например, в научных текстах). Аргументированную критику указанной точки зрения с различных теоретических позиций находим в работах В. М. Аринштейн, Г. А. Золотовой, М. В. Зеликова, З. К. Тарланова, В. В. Колесова и др. [Аринштейн 1998, с. 5–16; Зеликов 2005, с. 63–79; Золотова и др. 1998, с. 240–241; Колесов 2000, с. 57–58; Тарланов 1999, с. 5–16]. Исследователи, высказывающие критические замечания по поводу подобных теорий, аргументируют свою позицию тем, что, как правило, при данном подходе не учитывается собственно лингвистический аспект данных конструкций, обусловленный строением системы самого языка (на всех уровнях – морфологическом, синтаксическом, лексическом, семантическом), его эволюцией, а также не учитывается (или учитывается несколько однобоко – идеологизированно, в определенной степени) когнитивный субстрат речемыслительной деятельности человека.

Второе направление в изучении данной категории проявляется в ряде исследований в русле семантического синтаксиса, где лингвисты в основном пытаются провести классификации (различной степени полноты охвата) безличных предложений в различных языках с учетом структурного и семантического уровней (см. на материале русского языка: [Бабайцева 1968, 2004; Лекант 1994, 2004; Петров 2003; Степанов 1988, 1990]), и др.; на материале английского языка: [Ганжа 1971; Денисова 1961, 1962; Игнатюк 1978; Тростянская 1955]) и др.). Обратимся к материалу английского языка, так как именно материал этого языка представляет интерес данного исследования. З. К. Тростянская выделила два типа безличных предложений в английском языке: с одной стороны, осложненные инфинитивом или герундием (It is necessary/difficult to go/going there) и, с другой стороны, не осложненные (It rains. It is cold) [Тростянская 1955, гл. 2]; лингвист считает безличными только предложения с составным именным предикатом, то есть те, в составе которых имеется предикативное прилагательное или существительное, обозначающее не признак или субстанцию, а состояние, представляемое как непроизвольное. В. С. Денисова исследует безличные предложения, образованные по модели «it + глагол-связка + прилагательное/существительное + осложняющий компонент (инфинитив, герундий, их комплексы или придаточные предложения)», рассматривая их функционирование в различных функционально-речевых стилях [Денисова 1962]. В. С. Ганжа анализирует безличные предложения типа «it + глагол-связка + существительное + осложняющий компонент (инфинитив, герундий, их комплексы или придаточные предложения)» в аспекте взаимоотношения между подлежащим it и осложняющим компонентом [Ганжа 1971]. Ю. С. Игнатюк исследует безличные предложения в функционально-диалектальном аспекте [Игнатюк 1978]. В типологическом аспекте исследовались безличные предложения английского языка в сравнении с аналогичными структурами в иных языках (см: [Бектуров 1966; Дегтяревская 1972; Недялков 2005; Сатимов 1977; Чойбеков 1973; Gut 1973], и др.). Семантико-синтаксические и типологические теории, как правило, носят констатирующий характер, т. е. исследуют безличность как результат, не вскрывая причин наличия данного типа структур в языке, а также, зачастую не уделяя должного внимания семантическим и прагматическим факторам, обусловливающим функциональный потенциал данных структур в языках различного строя.

Также можно выделить несколько более частных направлений в исследовании безличности:

1) в диахроническом аспекте изучалось развитие способов актуализации значения безличности на поверхностно-синтаксическом уровне [Денисова 1962; Ганжа 1971; Расторгуева 1954; Худякова 1955; Allen 1986; Denison 1990, 1993; Fischer, Leek 1983; Gaaf 1904; Osawa 1996; Wahl'en 1925] и др.);

2) в плане реализации предикатом модально-оценочного значения – с точки зрения их функционирования в текстах различных стилей [Денисова 1962], а также в частном случае – как средство выражения значения «оценка ситуации от лица социума при отстраненности субъекта речи» так называемыми безлично-пассивными предложениями [Елизарова 1987];

3) в аспекте функционального потенциала семантических типов безличных предложений, в сопоставительно-типологическом аспекте, на материале различных языков, а также в аспекте перевода безличных предложений с одного языка на другой [Дегтяревская 1974, 1972; Игнатюк 1978; Сатимов 1977; Фам Чан Хунг 1979] и др.;

4) в аспекте логической структуры предложений – семантические проблемы субъектно-предикатных отношений в традиционно выявляемых безличных предложениях [Алисова 1969; Арват 1976; Арутюнова 1971; Гиро-Вебер 2005, Кацнельсон 1948; Супрун 2008] и др.