Юлия, дочь Цезаря
Шрифт:
Цепион уклонился от прямого ответа и лишь сухо, невпопад заметил:
— Розовый цвет ей не к лицу. Гораздо удачнее — под необычный оттенок её волос — был бы голубой или серый…
— Она долго жила на Родосе [48] , её любимые цветы — розы, и одежда её — все тона этих цветов, — пояснил Криспин и, переведя взгляд на Цепиона, с удивлением спросил: — Так ты не знаешь, кто она?
Цепион пренебрежительно пожал плечами:
— Какая-нибудь куртизанка, которая знается только с богатыми людьми и втайне мечтает о славе Таис или Фрины [49] . Что мне до её имени?
48
Родос — в переводе с греческого — остров роз; плодородный остров у юго-зап. побережья М. Азии с благоприятным климатом и богатой растительностью.
49
Таис, Фрина — знаменитые греческие гетеры.
— О, эта куртизанка знается не просто с богатыми людьми! — воскликнул Криспин. — Весь цвет римской знати бывает в её покоях, лучшие мужи Рима ищут её благосклонности. Она — bonae meretrice [50] — и окружающая её роскошь так же ослепительна, как блеск знаменитых афинских гетер. Как ты думаешь, во сколько обходится эта красавица?
— Её наряды, драгоценности… Я догадываюсь, — неохотно продолжал разговор Цепион, думая только о том, как бы избавиться от Криспина.
50
Bonae meretrice — куртизанки высокого ранга.
— Ни о чём ты не догадываешься, — не отставал тот. — Ты не знаешь, что она владелица нескольких вилл, с рабами и землями. Не знаешь, что сенатор Метелл, украшая храм Диоскуров картинами и статуями, велел написать её портрет и посвятил его богам. Не знаешь…
— Довольно, — остановил его Цепион, — мне незачем это знать! И мне нужно идти…
— Нет, постой! — Криспин был возмутительно настойчив. — Дослушай мой рассказ: возможно, он покажется тебе интересным.
— Куртизанки никогда не были мне интересны. Любовь за деньги не привлекает меня.
Ветеран Помпея пропустил мимо ушей замечание Цепиона и с каким-то мстительным азартом повёл разговор дальше:
— Её зовут Флора. Валерий Триарий, будучи на Родосе, сделал её своей наложницей, а затем привёз её с собой в Рим. Здесь она стала известной куртизанкой и любовницей… Кого бы, ты думал? — Криспин выдержал паузу и торжествующе-злорадно закончил: — Помпея Магна!
Снова Помпей! Куда ни пойди — везде он, — с раздражением подумал Цепион. Он стал холоден как лёд и таким же — ледяным — голосом произнёс:
— Как я уже говорил, мне всё это безразлично. И дай мне наконец пройти! Я тороплюсь.
— Неужели? — Криспин неожиданно расхохотался. И с прежней своей издевательской ухмылкой прибавил: — А я-то думал, ты уже опоздал…
Глава 8
В уютном великолепии конклава [51] Флора завершала утренний наряд. Она глянула в большое овальное зеркало и тонкой кисточкой захватила немного румян из серебряной пиксиды [52] , купленной ею в Коринфе, во время последнего путешествия по Греции. Лёгким взмахом руки — тихонько зазвенели браслеты на её запястье — она искусно провела кисточкой по своим бархатистым щекам: их обычную матовую бледность ещё скрывал чудесный золотистый аттический загар, и всё же ей было не обойтись без румян.
51
Конклав — приёмная комната римской матроны.
52
Пиксида — круглая деревянная коробка, часто также из слоновой кости, металла, глины, иногда с рельефом или расписанная; употреблялась для хранения украшений, мазей, пряностей.
Флора приблизила лицо к зеркалу с пляшущими на нём солнечными бликами и, нахмурившись, внезапно отбросила кисточку с румянами.
Она должна была признаться себе, что смятение, охватившее её после того, как узнала, что Помпей выбрал в жёны юную девушку, нарастало с каждым днём всё больше и больше. В ней вдруг появилась неуверенность, страх мучил её. В одночасье она обнаружила то, что прежде как будто ускользало от её придирчивого взора. Она заметила, что кожа её начала увядать, теряя упругость и нежную сочность, что у глаз и у рта появились морщинки и что весь её облик почти утратил ту живость и трогательное безмятежное очарование, что свойственно юности.
Конечно, она была ещё довольно привлекательна, но годы — увы! увы! — навсегда лишили её хрупкого покрова девической прелести. Дорогая ваза с поблекшими красками. Для кого-то — редкостное, радующее глаз и сердце украшение; для иных — тех, кто проще, равнодушнее, — всего лишь предмет домашней утвари: сослужит ещё службу…
Флора обречённо вздохнула и принялась мягкими движениями пальцев массировать нежную кожу в уголках насурьмленных глаз.
Занавес над порогом её конклава всколыхнулся и приподнялся, впуская раба, нагруженного какими-то свёртками.
— Госпожа, — тяжело дыша под бременем своей ноши, обратился он к Флоре, — высокородный сенатор Цецилий Метелл прислал тебе благовония и ткани с торгового корабля, прибывшего вчера в Остию с берегов далёкого Инда.
Услышав это, Флора живо поднялась и едва ли не бегом кинулась распаковывать присланные Метеллом подарки. Лицо её мгновенно просветлело, исчезла складка у переносицы — настроение сразу улучшилось. В предвкушении чуда она извлекла из увесистого тюка свёрнутую в тугой рулон ткань — от дивных разноцветных узоров зарябило в глазах — и засмеялась как ребёнок.
Ах, Метелл, Метелл! Как же он всё-таки баловал её! И сейчас сдержал (как, впрочем, и следовало ожидать) своё обещание. Хотя, когда три дня назад она, лёжа в его объятиях, сказала, что хотела бы обновить свои наряды на модный восточный лад («Я слышала, Помпей, чтобы угодить своей невесте, выписал свадебные дары у торговцев с Инда. У него, я знаю, хороший вкус. Зато у тебя, мой милый, щедрое сердце!.. Неужели любовница Метелла недостойна носить такие же шелка, как избранница Помпея?..»), ей не очень-то верилось, что к её капризу отнесутся столь серьёзно…
Флора ещё любовалась яркими тканями и крупными причудливых форм украшениями, перебирая их своими изящными пальчиками, когда в конклав вошёл тот, кто их прислал.
Сенатор Квинт Цецилий Метелл — высокий статный мужчина, с холёным лицом и орлиным взором светлых глаз — держался предупредительно и в то же время властно. Это был истинный римский патриций — отпрыск древнего знатного рода. Но за внешним величием и надменностью скрывались слабости, о которых знали лишь такие женщины как Флора.
— Приветствую тебя, благородный Метелл, в моём доме! — радостно воскликнула Флора, идя ему навстречу. — Пусть Асклепий дарует тебе здоровье и Гестия — сладостный отдых у моего очага!
В присутствии Метелла Флора всегда говорила тихим, ласкающим слух голосом, со смутной, немного стыдливой улыбкой и при этом старалась придать взору девическую кроткость и вместе с тем многообещающую кокетливость. Она, куртизанка милостью Венеры, чей успех зиждился на тонком женском чутье и знании человеческой натуры, умела подходить к каждому своему мужчине. Метеллу, жена которого слыла вздорной и страшно сварливой, нравились женщины спокойные: в меру покорные, в меру капризные. Флора прекрасно ладила с сенатором, и он с удовольствием ей покровительствовал.