Чтение онлайн

– Боярин Андрей Никитич Туренин!
– сказал с низким поклоном дьяк Семен Самсонов, - в речах твоих много разума, хотя ты напрасно возвеличил могущество врагов наших. Нам известно бессилие ляхов; они сильны одним несогласием нашим; но ты изрек истину, говоря о междоусобиях и крамолах, могущих возникнуть между бояр и знаменитых воевод, а посему я мыслю так: нижегородцам не присягать Владиславу, но и не ходить к Москве, а сбирать войско, дабы дать отпор, если ляхи замыслят нас покорить силою; Гонсевскому же объявить, что мы не станем целовать креста королевичу польскому, пока он не прибудет сам в царствующий град, не крестится в веру православную и не утвердит своим царским словом и клятвенным обещанием договорной грамоты, подписанной боярскою думой и гетманом Жолкевским.

– Я мыслю то же самое, - сказал боярин Мансуров.
– Безвременная поспешность может усугубить бедствия отечества нашего. Мой ответ пану Гонсевскому не ждать от нас покорности, доколе не будет исполнено нее, что обещано именем Владислава в договорной грамоте; а нам ожидать ответа и к Москве не ходить, пока не получим верного известия, что король Сигизмунд изменил своему слову.

– Мы согласны во всем с боярином Мансуровым, - сказали воеводы Михаил Самсонович Дмитриев и стольник Левашев.

– И мы также!
– вскричали все дворяне московских полков.

Князь Черкасский вскочил с своего места.

– Как!
– сказал он, бледнея от гнева и досады, - вы согласны признать Владислава царем русским?

– Да, если он сдержит свое обещание, - отвечал спокойно Мансуров.

– Признать своим владыкою неверного поляка!
– перервал Образцов.

– Он отречется от своей ереси, - возразил дьяк Самсонов.

– Кто нейдет к Москве, тот изменник и предатель!
– вскричал Черкасский.

– Изменник и предатель!
– повторил Барай-Мурза.

– Князь Димитрий!
– сказал Мансуров, - и ты, Мурза Алеевич Кутумов! не забывайте, что вы здесь не на городской площади, а в совете сановников нижегородских. Я люблю святую Русь не менее вас; но вы ненавидите одних поляков, а я ненавижу еще более крамолы, междоусобие и бесполезное кровопролитие, противные господу и пагубные для нашего отечества. Если ж надобно будет сражаться, вы увидите тогда, умеет ли боярин Мансуров владеть мечом и умирать за веру православную.

– Боярин!
– сказал Образцов, - когда мы не согласны меж собою, то пусть решит весь Нижний Новгород, кто из всех нас любит более свое отечество.

– Вы это сейчас увидите, бояре и сановники нижегородские, - сказал Минин, вставая с своего места и поклонясь почтительно всем присутствующим.

– Да ты еще ничего не говорил, Козьма Минич, - вскричал Черкасский. Говори, говори, чья сторона правее!

– Не мне, последнему из граждан нижегородских, - отвечал Минин, - быть судьею между именитых бояр и воевод; довольно и того, что вы не погнушались допустить меня, простого человека, в ваш боярский совет и дозволили говорить наряду с вами, высокими сановниками царства Русского. Нет, бояре! пусть посредником в споре вашем будет равный с вами родом и саном знаменитым, пусть решит, идти ли нам к Москве, или нет, посланник и друг панаТонсевского.

– Что ты, Минин! в уме ли?
– вскричал Черкасский.

– Юрий Дмитрич, - продолжал Минин, обращаясь к Милославскому, - ты исполнил долг свой, ты говорил, как посланник гетмана польского; теперь я спрашиваю тебя, сына Димитрия Юрьевича Милославского, что должны мы делать: идти ли к Москве, или покориться Сигизмунду?

Яркий румянец покрыл лицо Юрия; он приподнялся до половины, хотел что-то сказать, но вдруг остановился и с судорожным движением закрыл рукою глаза свои.

– Боярин!
– продолжал Минин, - если бы ты не целовал креста Владиславу, если б сегодня молился вместе с нами на городской площади, если б ты был гражданином нижегородским, что бы сделал ты тогда?

Отвечай, Юрий Дмитрич!

– Что сделал бы я?
– сказал Юрий, устремив сверкающий взор на Минина. Что сделал бы я?.. Положил бы мою голову за святую Русь!

– Что ты, Юрий Дмигрич!
– шепнул Туренин.

– Молчи, боярин!
– вскричал Милославский с возрастающим жаром.
– Это выше всех сил моих! Так, граждане нижегородские! я умер бы, благословляя господа, допустившего меня пролить всю кровь за веру православную. К Москве, верные и счастливые нижегородцы! Спасайте угнетенных ваших братьев! Они ждут вас. Они рабы поляков, а не подданные Владислава.

Не верьте Сигизмунду: он вечный и непримиримый враг наш; не страшитесь поляков - их многочисленная рать страшна для одних безоружных жителей московских.

Спешите, храбрые нижегородцы! спешите водрузить хоругвь спасителя на поруганных стенах священного Кремля! Вы свободны, вы не присягали иноплеменнику. А я...

я добровольно поклялся быть верным Владиславу; я не могу умереть вместе с вами! Но если не оружием, то молитвами буду участвовать в святом и великом деле вашем. Так, граждане нижегородские! Я удалюсь в обитель преподобного Сергия; там, облеченный в одежду инока, при гробе угодника божия стану молиться день и ночь, да поможет вам господь спасти от гибели царство Русское.

Юрий замолчал; крупные слезы градом катились по лицу его. Пораженные неожиданною речью Милославского, все присутствующие онемели от удивления. Несколько минут продолжалось общее молчание; вдруг опрокинутый стол с громом полетел на пол, и князь Черкасский, перескочив через него, бросился на шею к Милославскому.

– Прости меня, любезный!
– кричал он, прижимая его к груди своей, - я обидел тебя!.. Пусть осмелится кто-нибудь сказать, что ты не сын моего друга Милославского!

– Да, да, пусть попытается кто-нибудь!
– повторил Барай-Мурза.

– Ты достоин быть нижегородцем, Юрий Дмитрич!
– сказал Образцов, пожимая его руку.

Минин не говорил ни слова, но с нежностию отца смотрел на Юрия и утирал потихоньку текущие из глаз слезы.

– Итак, - продолжал Черкасский, - теперь, кажется, нам спорить не о чем, идем ли к Москве?

– Идем!
– вскричали почти все присутствующие.

– К Москве так к Москве!
– сказал боярин Мансуров.
– Дождемся князя Пожарского да с божьим благословением...

– Но кто же будет главою царства Русского?
– спросил дьяк Самсонов.

– Прежде очистим Москву, а там уж подумаем, - отвечал Мансуров.

– Изберем всей землей в цари кого бог даст!
– сказал Образцов.

– И поклянемся, - прибавил Мансуров, - жить дружно, забывать всякую вражду, а помнить одного бога и святую Русь!

– Насилу-то и ты заговорил, молодец!
– закричал Черкасский.
– Пусть дьяки и бояре, которые ничем не лучше дьяков, - прибавил он, взглянув на Туренина, - заседают в приказах, а в воинскую думу им бы и носа не надобно показывать.