Юрий Милославский, или Русские в 1612 году
Шрифт:
Все подмосковные шиши в таком у него послушании, что без его благословения рук отвести не смеют, и если б не он, так от этих русских налетов и православным житья бы не было.
– Так ты едешь теперь из Нижнего?
– Да; торопиться мне незачем: станем искать твоего боярина, авось господь нам поможет... Постой-ка, мне пришло в голову... А что и в самом деле!.. Я знаю в этом селе одного мужичка: он со всей боярской дворнею водил знакомство и ремеслом колдун; так, верно, лучше другого может нам намекнуть... Эй, молодцы!
– продолжал Кирша, - побудьте здесь, а я на часок-место отлучусь. Вот этот парень расскажет вам, о чем идет дело. Малыш! ты останешься старшим; если я через час не вернусь, то ступайте все... вон в тот лес, что позади села. Сборное место недалеко от огородов, подле деревянной часовни; да только без шуму, втихомолку и не кучею, а врассыпную, понимаешь?
– Разумею, - отвечал Малыш, небольшого роста, но ловкий и проворный казачий урядник.
– Смотри, чтоб без меня ребята не дурили: проезжих не трогать!
– Слышите ли, товарищи, что есаул-то говорит?
– сказал Малыш.
– Однако ж, Кирила Пахомыч, - продолжал он, обращаясь к Кирше, - неравно повезут из Балахны вино или брагу, так по чарке, другой можно?
– Ну, ну! так и быть, только чур, ребята, из бочек дны не выбивать! подайте моего коня, да если вам придется ехать в лес, так дайте и этому детине заводную лошадь.
Кирша вскочил на своего Вихря и, повторив еще раз все приказания, пустился полем к знакомому для нас лесу, который чернелся в верстах в трех налево от большой дороги.
II
Кирша пробирался осторожно опушкою леса и, не встретив никого, поравнялся, наконец, с гумном Федьки Хомяка, которое, вероятно, принадлежало уже другому крестьянину; он поворотил к часовне и пустился по тропинке, ведущей на пчельник Кудимыча. Проехав версты полторы, Кирша повстречался с крестьянской девушкою.
– Здорово, красная девица!
– сказал он, приподняв вежливо свою шапку. Откуда идешь?
Девушка сначала испугалась, но ласковый голос и веселый вид запорожца ее успокоили.
– Я иду домой, господин честной, - отвечала она, отвесив низкий поклон Кирше.
– И верно, ходила ворожить на пчельник?
– А почему ты это знаешь?
– спросила она, взглянув на него с удивлением.
– Видно, знаю! Ну, что? радостную ли весточку сказал тебе Кудимыч?.. Скоро ли свадьба?
– Архип Кудимыч баит, что скоро. Да почему ты знаешь?..
– Как не знать!.. А что, лебедка, чай, ты не с пустыми руками к нему ходила?
– Коли с пустыми! Я ему носила на поклон полсорока яиц да две копейки.
– Эк твой суженый-то расхарчился!
– Вот еще, велико дело две копейки! Для меня Ванюша не постоит и за два алтына. Да почему ты знаешь?
– Мало ли что я знаю, голубушка! А что, отсюда недалеко до пчельника?
– Близехонько.
– Прощай, красавица!
Кирша поехал далее, а крестьянская девушка, стоя на одном месте, провожала его глазами до гех пор, пока не потеряла совсем из виду. Не доечав шагов пятидесяти до пчельника, запорожец слез с лошади и, привязав ее к дереву, пробрался между кустов до самых ворот загородки. Двери избушки были растворены, а собака спала крепким сном подле своей кощры.
Кирша вошел так тихо, что Кудимыч, занятый счетом яиц, которые в большом решете стояли перед ним на столе, не приподнял даже головы.
– Кудимыч!
– сказал Кирша грозным юлосом.
Колдун вздрогнул, поднял голову, вскрикнул, хотел вскочить, но ею ноги подкосились, и он сел опять на скамью.
– Узнаешь ли ты меня?
– продолжал запорожец, глядя ему прямо в глаза.
– Узнал, батюшка, узнал!
– пробормотал, заикаясь, Кудимыч.
– Так-то ты помнишь свое обещание, негодный, а?..
Не божился ли ты мне, ч го не станешь никогда колдовать?
– И не колдую, отец мой! Видит бог, не колдую!
– Право?.. А это что? Кто принес тебе это решето яиц? чьи это две копейки?.. Ага! прикусил язычок!
– Помилуй, кормилец! как бог свят...
– Молчи!.. Кто тебе сказал, что Ванька скоро женится - а?..
– Никто, батюшка, никто! Я ничею не говорил.
– Ого! да гы еще запираешься! Так постой же!..
Гирей, мурей, алла боржук!
– Виноват, отец мой!
– закричал колдун, вскочив со скамьи и повалясь в ноги к запорожцу.
– Вот этак-то лучше, неюдный! А не то я скажу еще одно словечко, так тебя скоробит в бараний рог!
– Что делать, согрешил, окаянный! Месяца четыре крепился, да сегодня черт принес эту проклятую Map фушку!.. "Поворожи да поворожи!.." пристала ко мне как лихоманка; не знал, как отвязаться!
– Добро, добро, встань! Счастлив ты, что у меня есть до тебя дельцо; а то узнал бы, каково со мной шутить!.. Ты должен сослужить мне службу.
– Все, что прикажешь, батюшка!
– Если ты мне поможешь в одном деле, гак и я тебе удружу. Ведь ты только обманываешь добрых людей, а хочешь ли, я сделаю из тебя исправского колдуна?
– Как не хотеть, батюшка! Да я тогда за тебя куда хочешь - и в огонь и в воду!
– Слушай же! Во-первых, ты, верно, знаешь, где боярин Шалонский?
– Кто, батюшка?
– Боярин Кручина-Шалонский.
– Тимофей Федорович?
– Ну да.
– То есть боярин мой?
– Кой черт! что ты, брат, переминаешься? Смотри не вздумай солгать! Боже тебя сохрани!
– Что греха таить, родимый, знать-то я знаю...
– Так что ж?
– Да не велено сказывать.
– А я тебе приказываю.
– Да на что тебе, кормилец?.. Ведь ты и без меня всю подноготную знаешь; тебе с гонг захотеть, гак ты сейчас увидишь, где он.
– Вот то-то и дело, что нет; у кого в дому я пользовал, над тем моя ворожба целый год не действует.
– Вот что!
– А ты, браг, и без ворожбы знаешь, так сказывай!
– Отец родной, взмилуйся! Ведь меня совсем обдеру г... и если боярин узнает, что я проболтался...
– Небось никому не скажу.
– Не смею, батюшка! воля твоя, не смею!
– Так ты стал еще упрямиться!.. Погоди же, голубчик!.. Гирей, мурей...
– Постой, постой!.. Ох, батюшки! что мне делать?