Чтение онлайн

Заключимъ наши блдные очерки общею картиною аскетической жизни св. юродивыхъ и св. столпниковъ. Мы говорили въ введеніи, что „юродство" и „столпничество" по своей оригинальности весьма сходны между собою. Сходство между этими двумя подвигами еще боле увеличится, если мы примемъ во вниманіе, что какъ св. юродивые были двственниками и большею частію иноками, такъ и св. столпники держались тхъ же обтовъ. Обты вольной нищеты, избраніе тягостнаго и прискорбнаго житія въ цляхъ пріобртенія свободы духа и искорененія грха, обты молчанія [82] , удаленіе изъ міра св. юродивыхъ путемъ пребыванія въ мір, а св. столпниковъ – путемъ заключенія на столпахъ, а главное – умерщвленіе плоти, – вотъ все то, что объединяетъ эти два оригинальныхъ подвига. Дале, какъ т, такъ и другіе пріучали себя къ смиренію, пособіемъ къ чему имъ служило созерцаніе и самоиспытаніе – строгое требованіе отъ себя отчета въ своихъ длахъ и поступкахъ, обозрніе своей нравственной жизни. Разница въ нихъ только въ томъ, что св. столпники стояли на столпахъ, и міръ шелъ къ нимъ, отъ котораго они бжали, а св. юродивые сами шли въ міръ, чтобы служить страждущему человчеству. Затмъ, въ борьб съ плотскою страстію св. столпники употребляли способъ ршительнаго избганія женщинъ, а св. юродивые, наоборотъ, имли постоянное обращеніе съ женщинами, пріучаясь къ индеферентному безстрастному отношенію. Наконецъ, замтимъ, что сходство этихъ двухъ подвиговъ заключается еще въ непрерывности ихъ. Иные святые измняли свои подвиги и налагали на себя и на извстное время (на годъ, на нсколько мсяцевъ) различные обты: то молчанія, то затворничества, то сорокадневнаго стоянія на камняхъ и т. п., но обты эти не были постоянными, а св. юродивые и св. столпники [MCXXVI] свои обты: „юродства" и „столпничества" со всми ихъ видами довели до конца, не ослабвая и не унывая. Въ достиженіи нравственнаго усовершенствованія св. юродивые и св. столпники дйствовали такъ, чтобы всегда простираться въ предняя [MCXXVII] и дятельно усовершаться въ добродланіи. Это непрестанное усовершеніе въ „юродств" происходило своеобразнымъ способомъ. Св. юродивые, какъ жившіе въ міру и вращавшіеся среди различныхъ лицъ, не позволяли себ того, чтобы изъ ихъ рукъ, такъ сказать, ускользало то, что могло послужить поводомъ къ стяжанію добродтели.

Мы видли, что они сами напрашивались на оскорбленія и длали такъ, чтобы ихъ били, ругали. На подобныя ихъ дйствія надобно смотрть съ той точки зрнія, что они старались сколько хватало ихъ силъ – не избгать всякихъ „противностей" [MCXXVIII] на пути къ добродтели, которыя могли служить имъ къ благоуспшному шествію по пути добродланія. Поэтому, чтобы пріобрсти навыкъ къ смиренію и терпнію св. юродивые и не старались избгать тхъ лицъ, длъ и обстоятельствъ, которыя наиболе выводили ихъ изъ терпнія, но встрчали ихъ охотно, съ добрымъ намреніемъ – предать себя непріятному ихъ дйствію по отношенію къ себ, приготовясь, однако, перенести то съ непоколебимымъ спокойствіемъ духа. Мы не слышимъ ни звука ропота, ни выраженій нетерпливости, ни порывовъ гнва или мстительности, когда св. юродивыхъ били и увчили, а напротивъ, слышимъ изъ устъ ихъ молитву за оскорбившихъ.

Подобные случаи, по ученію св. отцевъ [MCXXIX] , поддерживаютъ въ подвижник непрерывность добродланія, укрпляютъ его нравственную силу и тмъ способствуютъ ему держать себя такъ, какъ должно въ нравственномъ отношеніи.

Св. же столпники нсколько иначе упражнялись въ терпніи и смиреніи и достигали непрерывности въ нравственномъ усовершенствованіи себя, чмъ св. юродивые. Сначала они, какъ видли, пріучались къ самонаблюденію путемъ затвора, потомъ къ терпнію – путемъ той борьбы, какую воздвигали противъ ихъ добрыхъ длъ плоть и діаволъ, затмъ, принимали на себя высшіе подвиги аскетическаго распинанія плоти и потомъ уже восходили на столпы.

И св. юродивые, замтимъ, тоже не сразу вступали на подвигъ „юродства", а приготовлялись къ нему. Такъ, св. Симеонъ (21 іюля) приготовилъ себя къ „юродству" пустыннымъ безмолвіемъ и пошелъ въ міръ тогда, когда уже не чувствовалъ нападковъ со стороны низшей чувственной своей природы. Когда же св. юродивые и св. столпники вступали на путь высшаго аскетизма, то они стремились увеличивать вншніе подвиги самоумерщвленія, присоединяя къ нимъ и внутреннюю борьбу съ помыслами, чтобы путемъ вншне-внутренней борьбы съ грхомъ достигнуть созерцанія и самосозерцанія; свойство же духовныхъ подвиговъ, по ученію св. Макарія Египетскаго [MCXXX] , таково, что оно способно вызывать алчбу и жажду другихъ, еще труднйшихъ: чмъ больше подвижникъ упражняется въ подвигахъ самолишенія, тмъ сильне чувствуетъ въ себ жажду большихъ и высшихъ подвиговъ. Эту жажду подвиговъ можно удовлетворять только новыми, еще труднйшими подвигами. По мр удовлетворенія ихъ, жажда подвиговъ еще боле возрастаетъ, и требованія ея становятся еще сильне и сильне. Возрастающая сила жажды требуетъ и непрерывно возрастающихъ подвиговъ духовной жизни. Отсюда понятно, почему св. юродивые и св. столпники увеличивали постепенно подвиги самоумерщвленія. Они прекрасно знали, что сколько бы ни усовершались и какого-бы они ни достигали совершенства, все-таки они чувствовали, какъ мы говорили раньше, безконечное разстояніе отъ своего высочайшаго образца Бога и потому потребность умерщвлять себя становилась для нихъ очевидною, такъ какъ, гд и когда могли бы они, съ полнымъ сознаніемъ своей справедливости, прекратить свои подвиги.

Въ виду этого св. столпники и св. юродивые постоянно упражнялись (, ехегсео – упражняюсь) въ служеніи Богу, въ дл нравственнаго усовершенствованія самихъ себя путемъ различныхъ духовныхъ подвиговъ въ цляхъ развитія нравственной свободы своей личности. Ho изнуреніе себя трудными духовными подвигами многимъ представляется сумасброднымъ. Такой взглядъ происходитъ онъ неправильнаго пониманія аскетизма, подъ именемъ котораго разумютъ упражненія подвижника или монаха, называемаго аскетомъ, въ длахъ, ведущихъ къ самоумерщвленію плоти. Такое понятіе объ аскетизм и объ аскет слишкомъ односторонне. Подъ именемъ аскета надобно разумть всякаго христіанина, употребляющаго т или другія средства въ борьб съ грховными влеченіями своей плоти, a подъ именемъ аскетизма – совокупность всхъ тхъ характеристическихъ средствъ, помощію которыхъ христіанинъ поставляетъ себя на путь добродтели. Аскетизмъ и добродтель – въ нкоторомъ род понятія, совпадающія одно съ другимъ по своему содержанію. У св. отцевъ подъ аскетизмомъ понимается сознательное и цлесообразное примненіе тхъ средствъ, которыя вели къ добродтели. Аскетизмъ, значитъ, есть такое упражненіе, которое вело къ достиженію нравственнаго совершенства, къ осуществленію идеала добродтели въ дйствительной нравственной жизни, a аскетическіе подвиги суть проявленія сильнаго религіознаго чувства, одушевлявшаго подвижниковъ, доказательства замчательной, неподражаемой энергіи ихъ религіознаго духа. Эти обстоятельства опускаются изъ виду противниками аскетизма и аскетическихъ подвиговъ, и потому въ своихъ сужденіяхъ нихъ писавшіе объ аскетизм впадаютъ въ ошибки.

Познакомимся кратко съ мнніями объ аскетизм Стоюнина [MCXXXI] , Энгельгардта [MCXXXII] , Скабичевскаго [MCXXXIII] , Розанова [MCXXXIV] и проф. Гусева [MCXXXV] . Вс они отчасти касались въ своихъ статьяхъ „юродства" и „столпничества".

Г. Стоюнинъ говоритъ, что аскетизмъ длаетъ жизнь человка слишкомъ печальною: жизнь веселая, довольная, пріятная, представляется какъ помха къ христіанскому совершенству; аскетизмъ, по словамъ Энгельгардта, не знаетъ любви и привязанности: „любовь къ человчеству, говоритъ онъ, у аскета выражается лишь проповдью ненависти къ жизни и міру и въ призыв погрузиться въ безстрастіе". Надо имть въ виду слдующее: христіанинъ, врующій, что истинная жизнь начинается для него за предлами гроба, можетъ не слишкомъ дорожить удовольствіями настоящей жизни.

Дале, г. Стоюнинъ говоритъ, что аскетизмъ не практиченъ, такъ какъ даетъ полный просторъ кулачному праву и всякаго рода неустройствамъ въ общественной жизни. Эту мысль Стоюнинъ подтверждаетъ такъ [83] : „въ вкъ насилія русскому человку говорятъ: всхъ благодари, въ скорбяхъ терпи, ко всмъ смиренъ будь; въ вкъ неправды онъ слышитъ: плачь согршающихъ, a не осуждай, не оправдывай никогда себя, a исповдуй себя гршнымъ передъ Богомъ и людьми; въ обществ, гд умъ не научился сдерживать страсти, въ сознаніи своего человческаго достоинства, гд не существуетъ уваженія къ личности, онъ слышитъ совты: укоряемъ будь, a не укоряй, біенъ будь, a не бей, обидимъ будь, a не обижай. Во всхъ этихъ совтахъ человкъ беззащитно отдается въ жертву насилія, обидъ, оскорбленія, неправды, обмана, безъ всякой попытки оградить свою личность отъ покушеній на нее чужого эгоизма и чужой страсти. Спрашивается – чмъ же долженъ сдлаться человкъ, слдующій подобнымъ совтамъ въ тогдашнемъ обществ? возможно-ли съ такимъ идеаломъ явиться дятелемъ? такой человкъ сдлался бы забитымъ, ничтожнымъ, юродивымъ въ жизни".

Достаточно припомнить слова Спасителя: блажени кротцыи, яко тіи наслдятъ землю, чтобы опровергнуть эти заключенія.

Энгельгардтъ аскетизмъ опредляетъ, какъ самоистязаніе духа, какъ стремленіе къ тому, чтобы стать сверхъчеловкомъ [84] , какъ плодъ сомннія, скептицизма, какъ виртуозное искусство, какъ систему поведенія, съ мелочною пунктуальностью, обставленную множествомъ ухищренныхъ правилъ. Аскетизму, по его мннію, учатся, какъ гимнастик и акробатству. Онъ есть порожденіе боле закона, нежели благодати. „Прочтите, пишетъ Энгельгардтъ, дв, три страницы подвижническаго устава и вы убдитесь, что его писала старость, лицо которой всегда печально: не коснись, не взгляни, не помысли – постоянно стучитъ въ мозгу аскета. Аскетизмъ, потому, не знаетъ любви и привязанности. Любовь къ человчеству у аскета выражается лишь проповдью ненависти къ жизни и міру и въ призыв погрузиться въ безстрастіе. Аскеты прививали обществу одно только вншнее самоотверженіе, способность примиряться съ всякимъ строемъ, ограничивать свои потребности до minimum'a, спать на голой земл, ходить въ рубищ, терпть и не роптать, быть одеждой, которая томъ не размышляетъ, если разорвутъ ее и въ тряпки" [MCXXXVI] .

Подобный взглядъ на аскетизмъ у г. Энгельгардта сложился, вроятно подъ вліяніемъ того, что онъ недостаточно вникнулъ въ духъ аскетическихъ твореній, который можно представлять въ слдующемъ вид: христіанинъ причастникъ званія небеснаго [MCXXXVII] , сонаслдникъ Христу [MCXXXVIII] , жилище св. Духа [MCXXXIX] , чадо Божіе [MCXL] . Званіе это налагаетъ на христіанина великія обязанности, которыя тмъ священне, чмъ выше права, даруемыя ему его званіемъ. Первая обязанность – подражаніе Богу, какъ Отцу и вторая, любовь къ Нему. Такъ какъ любовь обязываетъ христіанина ходить по заповдямъ Божіимъ [MCXLI] , то очевидно, что вторая обязанность, сопряженная съ званіемъ христіанина, есть исполненіе Закона Божія. Чтобы быть достойнымъ своего званія онъ естественно долженъ въ точности выполнить об эти обязанности. Но какъ ихъ возможно выполнить? извстно, что Богъ – полнота совершенствъ, извстно также, что человкъ ограниченъ и по своей природ, очевидно, не можетъ быть вполн совершеннымъ, но извстно и то, что онъ иметъ способность подвигами духовной жизни восходить выше и длаться совершенне, становиться ближе къ Богу и боле ему уподобляться [MCXLII] . Но такъ какъ онъ на земл не въ состояніи достигнуть совершенства, то онъ обязанъ естественно, сколько возможно, приближаться къ совершенству, простираясь въ предняя [MCXLIII] . Приближеніе это можетъ достигаться путемъ исполненія заповдей, но не механическимъ и притомъ временнымъ исполненіемъ той или другой заповди, а непрерывнымъ для того, чтобы пріобрсти навыкъ жить и дйствовать согласно съ требованіемъ закона и достигнуть, наконецъ, до того, что жизнь свою поставить въ соотвтствіе съ закономъ Божіимъ. Въ силу этого обстоятельства христіанинъ долженъ приневоливать и принуждать себя къ исполненію заповдей Божіихъ [MCXLIV] , соединенному, естественно, съ нкоторыми самолишеніями. О томъ, какъ могли зарождаться аскетическія идеи въ душ подвижника весьма ясно говоритъ св. Василій Великій. Вотъ какъ онъ объясняетъ зарожденіе въ себ аскетизма: „много времени, говоритъ онъ, я потратилъ на суету и всю почти юность свою потерялъ въ суетномъ труд, съ какимъ упражнялся въ томъ, чтобы уразумть уроки мудрости, обращенной Богомъ въ юродство. Когда же, наконецъ, какъ бы воставъ отъ глубокаго сна, обратилъ взоръ къ чудному свту истины евангельской и увидлъ безполезность мудрости князей вка сего престающихъ [MCXLV] , тогда, проливъ много слезъ о жалкой своей жизни, пожелалъ я, чтобы дано мн было руководство къ первоначальному изученію догматовъ благочестія. Прочитавъ евангеліе, и увидвъ тамъ, что дйствительнйшее средство къ усовершенію – продать свое имущество, подлиться имъ съ неимущими братіями и вообще не заботиться о сей жизни, не вдаваться душою ни въ какое пристрастіе къ здшнему, пожелалъ я найти какого нибудь брата, избравшаго этотъ путь жизни, чтобы съ нимъ переплыть скоропреходящую волну сей жизни. И подлинно многихъ нашелъ я и въ Александріи и въ пр. мстахъ Египта, а иныхъ въ Палестин, въ Килистріи и Месопотаміи; дивился воздержанію ихъ въ пищ, дивился терпнію въ трудахъ, изумлялся неослабности въ молитвахъ, тому, какъ преодолвали они сонъ, не уступая никакой естественной необходимости, всегда сохраняя въ душ высокій и непорабощенный образъ мыслей; не имя привязанности къ тлу, но живя какъ бы въ чужой плоти, они самымъ дломъ показали, – что значитъ быть здсь пришельцами [MCXLVI] и что значитъ имть житіе на неб [MCXLVII] . Подивясь сему и ублаживъ жизнь сихъ мужей, которые на дл показываютъ, что носятъ въ тл мертвость Іисусову, пожелалъ и самъ я, сколько было мн возможно сдлаться подражателемъ оныхъ мужей" [MCXLVIII] . Изъ этихъ словъ видно, что св. Василій Великій видлъ въ аскетизм воплощеніе того идеала, который онъ составилъ себ о жизни по евангелію, изучая его. Т-же побужденія, которыя руководили св. Василіемъ Великимъ въ выбор для себя аскетической жизни, по всей вроятности, были мотивами и всхъ аскетовъ. Картина жизни, проводимой среди дикой, суровой пустыни, среди всевозможныхъ лишеній и трудовъ, представляла слишкомъ рзкій контрастъ съ мірскою жизнью и должна была сильно дйствовать на воображеніе благочестивыхъ душъ. Затмъ въ ученіи аскетовъ нтъ пессимистическаго отношенія къ жизни, взятой въ ея принцип. Если въ ихъ твореніяхъ, напр. св. Іоанна Лствичника и др. встрчаются нкоторыя мста, выражающія какъ бы недовольство земнымъ міромъ и осужденіе его, то они направляются не на самое существованіе міра и его жизнь, но имютъ въ виду грхъ, живущій въ мір, но отнюдь не самый міръ въ самомъ его бытіи и въ основномъ принцип его жизни и развитія. Къ грху и злу аскеты относились дйствительно съ величайшею строгостью, но ненависти къ міру не проповдывали, какъ пишетъ г. Энгельгардтъ.

Г. Скабическій опредляетъ аскетизмъ, какъ особенный родъ психической болзни, симптомы которой правильною своею періодичностію напоминаютъ запойное пьянство [MCXLIX] . Причинами возникновенія аскетизма г. Скабичевскій считаетъ: недовольство жизнію, угнетенія какого-бы то ни было рода: семейнаго, гражданскаго, экономическаго, пресыщеніе всми благами жизни. Аскеты, по его мннію, шли противъ природы, совершенно истощая нервную систему [85] . Соображенія г. Скабичевскаго, попирающія дорогія завты вры Христовой, подвергнуты разбору въ журнал „Вра и Церковь" (кн. III за 1901 г. стр. 481 – 504), который мы вкратц и представимъ.

Скабичевскій въ доказательство того, что аскетизмъ есть болзнь, сопоставляетъ проявленія его съ приступами пьянства у запойныхъ пьяницъ, которые или чувствуютъ отвращеніе къ вину или же непреодолимое влеченіе къ нему, a аскеты періодически переходятъ отъ духовныхъ экстазовъ къ чувственнымъ и наоборотъ. Представленія объ аскетизм у Скабичевскаго не врны. Аскетизмъ (отъ – упражняю) предполагаетъ co стороны человка самодятельность, направленную къ достиженію какой-либо, имъ самимъ намченной, цли. Аскетизмъ – упражненіе: a всякое упражненіе предполагаетъ волю и сознательное отношеніе къ длу. Между тмъ увлеченіе чмъ нибудь, a потомъ отрицаніе чего-нибудь вовсе не носитъ характера сознательности, самодятельности, a совершается помимо воли человка, какъ то само собою. Напр. появленіе внезапно радости, или позывъ къ вину. Человкъ въ данномъ случа сознаетъ только присутствіе въ себ извстнаго настроенія, a образованія его онъ не знаетъ и измнить его, пока оно само не пройдетъ, не властенъ.