Чтение онлайн

Св. Симеонъ Дивногорецъ до поселенія въ монастыр живетъ въ Пильской пещер [DCCCLXXVI] . „Здесь отрок пребывал в горе пустынной, живя со зверями, как с агнцами. Он имел своими сожителями только зверей, так что никто из людей не видал его. " [DCCCLXXVII] . Жизнь затворническая пустынная имла громадное значеніе для св. столпниковъ въ смысл выработки въ нихъ созерцательнаго аскетизма и пріученія къ твердому перенесенію искушеній. Вдь, въ затворнической жизни, свободной отъ вншнихъ искушеній, возникаетъ для подвижника внутренняя духовная борьба, то являются образы удовольствій міра, то возникаютъ помыслы гордости, то низлагаютъ душу помыслы унынія. Къ борьб разнообразныхъ помысловъ, которые тмъ сильне воюютъ на душу, чмъ мене для нея вншняго развлеченія, присоединяются самыя сильныя искушенія духовъ злобы. Пріучивъ себя къ постоянному бодрствованію надъ собою въ затвор, къ сохраненію молитвеннаго духа, къ огражденію себя смиреніемъ, св. столпники въ пламенной любви къ вчной жизни и свту увлекались высшими подвигами и стремились увеличивать свои труды, и вотъ они покидаютъ затворъ и восходятъ на столпы, причемъ, кстати сказать, сооружаютъ нкоторые тамъ, гд раньше были идольскія капища и мста служенія идоламъ замняютъ служеніемъ истинному Богу.

Такимъ образомъ, посл подготовительныхъ подвиговъ самоумерщвленія и затворничества святые подвижники, уже испытавшіе себя въ самоотверженіи и терпніи, восходятъ на столпы, сооружая ихъ въ замнъ идольскихъ капищъ. Но отъ чего и какъ родилась у нихъ мысль о „столпничеств"? Раньше мы высказали свои соображенія объ этомъ (1-я глава), а теперь познакомимся съ мнніемъ деписателей о св. столпникахъ. Мысль о „столпничеств" св. Симеону І-му внушилъ особенный случай. Кротостію своего характера и строгостію жизни, еще въ отроческихъ лтахъ, св. Симеонъ возбуждалъ къ себ вниманіе и удивленіе многихъ. Но, когда, удалившись на гору близъ селенія Таланисса въ затворъ и тамъ усугубивши подвиги самоумерщвленія, онъ началъ исцлять приходившихъ къ нему, тогда слава его подвиговъ и чудотвореній разнеслась далеко, такъ что начали стекаться къ нему вс, не только вблизи живущіе, но и отъ странъ далекихъ. При необыкновенномъ стеченіи и усердіи народа къ св. подвижнику, происходилъ безпорядокъ: каждый изъ приходившихъ хотлъ ближе видть св. Симеона, прикоснуться къ нему и скоре получить отъ него благословеніе и помощь. Народъ, стсняясь самъ, тснилъ св. Симеона, возмущалъ его душевное спокойствіе и препятствовалъ его дятельности. Что же долженъ былъ сдлать св. Симеонъ въ такомъ затруднительномъ положеніи? скрыться отъ людей? но, съ одной стороны, это было и невозможно: народъ съ воплемъ послдовалъ бы за нимъ всюду, что случилось съ св. Симеономъ Дивногорцемъ, посл того какъ онъ ушелъ на Дивную гору [DCCCLXXVIII] ; а съ другой – можетъ быть праведникъ считалъ такое уклоненіе отъ народа не позволительнымъ. Онъ видлъ, что богатство духовныхъ даровъ сообщено ему не для того, чтобы онъ скрывалъ его подъ спудомъ, но чтобы употреблялъ его на пользу своихъ ближнихъ. Св. Симеонъ хотлъ благодтельствовать народу и между тмъ встрчалъ препятствія со стороны самого же народа. Чтобы освободиться отъ такого затруднительнаго положенія, св. Симеонъ вздумалъ отдлиться отъ народа, не уклоняясь отъ него стать на возвышенное мсто, на столпъ: „блаженный стал тяготиться таким почитанием и беспокойством. И изобрел он небывалый способ избавиться от суеты людской: для того, чтобы приходящие не могли касаться его, умыслил он построить столп и стоять на нем" [DCCCLXXIX] . Впрочемъ, мысль о „столпничеств", внушенная св. Симеону особеннымъ случаемъ, утверждена была Самимъ Богомъ, и святой вступилъ въ новый подвигъ не прежде, какъ получивъ на то повелніе отъ Бога. Козьма, халдейскій священникъ, не разъ бесдовавшій съ св. Симеономъ, говоритъ, что ангелъ Господень трижды являлся св. Симеону на скал и призывалъ его къ „столпничеству". Епископы и прочіе сирійскіе посланники, по строгомъ изслдованіи жизни св. Симеона, доносили своей церкви, что начатое имъ дло отъ Бога. Вообще, вс современники св. Симеона смотрли на его столпническій подвигъ не какъ на вымыселъ ума человческаго, но какъ на дло божественное. Ученикъ Симеоновъ св. Даніилъ взошелъ на столпъ также по Божію призванію, и притомъ неоднократному. Преданный своему учителю, онъ хотлъ подражать его жизни, но страшился ея необыкновенной трудности. Богъ ободрилъ его слдующимъ видніемъ: „вид Даніилъ столпъ стоящъ предъ собою, и высотою превосходящъ облаки, преподобнаго Симеона верху столпа стояща и глаголюща: взыди смо Даніиле!" и когда св. Даніилъ представлялъ невозможность взойти на такую высоту, два свтоносные юноши восхитили его и поставили предъ св. Симеономъ, который облобызалъ своего ученика и сказалъ ему: мужайся Даніилъ, великодушенъ и крпокъ будь, и стой добр и мужественно; „прознаменоваше же то видніе, яко подобаетъ ему подобіемъ св. Симеона столпника на столпъ взыти". Но св. Даніилъ медлилъ исполнить повелнное, какъ бы не довряя самому себ и ожидая боле яснаго призыванія. Въ самомъ дл, спустя немного времени, Богъ снова объявилъ ему Свою волю чрезъ преп. Сергія, которому было такое явленіе: три юноши пришли къ нему и сказали: „встань Сергій и скажи Даніилу, чтобы онъ приготовилъ себя къ большему подвигу". Возставъ отъ сна, преп. Сергій разсказалъ это св. Даніилу, который понялъ, что Богъ повелваетъ ему подражать житію св. Симеона. Посл этого св. Даніилъ уже не сомнвался въ божественномъ призываніи къ „столпничеству"; съ помощію преп. Сергія устроилъ столпъ на мст, показанномъ Самимъ Богомъ [43] и, съ благодареніемъ Богу, ночью, чтобы никто не узналъ, вступилъ въ новый подвигъ „столпничества". „Слава Теб, Христе Боже, взывалъ св. Даніилъ, яко сподобляеши мя таковаго житія. Ты же вси, Господи, яко о Теб утверждаяся и на Тебе надяся, восхожду на сей столпъ [DCCCLXXX] . Десница Божія, воздвигавшая такихъ великихъ и необычайныхъ подвижниковъ, самымъ яснымъ образомъ открылась на св. Симеон Дивногорц, который съ пеленъ началъ подвижническую жизнь. О его „столпничеств" было открыто св. Іоанну столпнику, игумену Пильскаго монастыря: предъ приходомъ св. Дивногорца въ обитель онъ видлъ его стоящимъ на столп и съ нимъ приближающимся къ обители [DCCCLXXXI] . Когда св. Дивногорцу было 15 лтъ онъ особеннымъ откровеніемъ Божіимъ былъ вызванъ на гору Дивную и здсь, по повелнію Божію, продолжалъ столпостояніе, причемъ, самый столпъ былъ освященъ Самимъ Іисусомъ Христомъ, явившимся вмст съ ангелами [DCCCLXXXII] . Нтъ ясныхъ свидтельствъ о томъ, – были ли подобныя откровенія и призыванія другихъ св. столпниковъ, но изъ описанія ихъ жизни видно, что вс они дйствовали подъ особеннымъ водительствомъ Духа Божія, а поэтому, нельзя думать, что они ршались на великій подвигъ „столпничества", не испросивъ прежде на то благословенія Божія.

Итакъ, св. столпники старательно избгали публичной жизни, и вс они восходили на столпы съ цлію безмолвія [44] , наиболе способствующаго къ богомыслію. Такого рода проявленіе аскетизма извстно было еще въ древности, во времена дохристіанскія. Законодательная книга индусовъ Ману, а также древнйшія индійскія эпическія сказанія знакомятъ насъ съ такими изъ числа кающихся индійцевъ, которые жили въ лсахъ, въ уединенныхъ хижинахъ и въ постройкахъ, имвшихъ одн стны безъ крыши. Такія жилища или отдльно встрчались въ глухихъ мстахъ, или же составляли поселки, когда нсколько аскетовъ проводили удаленную отъ общества жизнь. Этотъ послдній видъ аскетическаго отчужденія встрчается въ сред буддійскаго отшельничества; напротивъ, у отшельниковъ браманизма преобладаетъ уединенная жизнь въ собственномъ смысл, вдали отъ людей. Греки и римляне понимали также достоинство уединенной жизни и ея значеніе въ нравственномъ и религіозномъ отношеніяхъ, какъ это можно видть изъ разсужденій философовъ Платона и Сенеки. Уединенную жизнь высоко цнили дв іудейскія секты: ессеи и ерапевты [45] . Та же жизнь находитъ себ почитателей въ сред дервишей Ислама. Христіанская аскетико-уединенная жизнь ведетъ свое начало отъ великихъ ветхозавтныхъ пророковъ: Иліи и Елисея, а также и отъ Іоанна Предтечи. Самъ Іисусъ Христосъ имлъ обычай уединяться для молитвы: „утромъ, вставъ весьма рано вышелъ и удалился въ пустынное мсто и тамъ молился" [DCCCLXXXIII] . Наклонность къ уединенной жизни весьма рано появляется въ христіанскомъ обществ, въ особенности въ Египт, гд предъ глазами христіанъ былъ примръ уединенной жизни ерапевтовъ. Въ ІІІ-мъ вк въ Египт существо вало общество уединенныхъ аскетовъ, названныхъ іеракитами, отъ имени ихъ руководителя Іерака, ученика Оригена. Съ І-го вка уединенную жизнь мы находимъ среди столпниковъ. Для чего нужно было св. столпникамъ уединеніе? зачмъ они бгали того иноческаго общества, среди котораго имъ суждено было Богомъ жить? для чего удалялись людей, когда сама природа побуждаетъ къ общительности? такъ, если бы вс люди единодушно стремились къ небу, если бы въ мір не было соблазновъ и искушеній на каждомъ, можно сказать, шагу, если бы о каждомъ кружк людей можно было сказать, что онъ собранъ для добрыхъ цлей, во имя Божіе, тогда, не ища нарочно уединенія, легко было бы пріобрсти наклонность къ благочестію и спастись. Но духъ міра противоположенъ духу Христову, потому и заповдуетъ св. апостолъ Іоаннъ Богословъ: „ Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей” [DCCCLXXXIV] . Здсь не сказано: не любите людей, бгайте всхъ ихъ, а – не любите міра, т. е. не увлекайтесь духомъ не христіанскимъ, удаляйтесь отъ сообщества съ порочными людьми, отъ обычаевъ и правилъ, развращающихъ душу, отъ поводовъ къ грху. А уберечься отъ многоразличныхъ соблазновъ міра можно при помощи уединенія отъ нихъ. Вдь, уединеніе вовсе не исключаетъ общенія съ людьми и въ жизни св. юродивыхъ мы видли, что они, находились всегда въ обществ, но уединялись отъ соблазновъ. Св. столпники, также бгая міра, не оставляли и приходящихъ къ нимъ, помогая имъ своими молитвами и наставленіями, о чемъ подробно скажемъ, когда будемъ разбирать общественную ихъ дятельность. Въ чемъ же заключается нравственный смыслъ уединенія св. столпниковъ? оно оказывало весьма благотворное вліяніе на успхъ ихъ самоиспытанія. Дйствительно, разсматривая жизнь св. столпниковъ, легко замтить, что они все свое вниманіе сосредоточивали на себ, и притомъ, вниманіе не поверхностное, а самое глубокое для того, чтобы знать – какъ совершается путь восхожденія къ добродтелямъ. Безъ уединенія невозможна проврка себя: нельзя имть самособранности духа. когда вокругъ не будетъ безмолвія. Дале, уединеніе служило для св. столпниковъ благотворнымъ средствомъ для богомыслія и молитвы. Извстно, что св. столпники поселялись въ пустыхъ капищахъ, на горахъ, въ узкихъ хлвинахъ и на столпахъ потому, что эти мста „отъ всякія молвы были свободны и къ богомыслію удобны” [DCCCLXXXV] . Люди, занимающіеся учеными трудами, по опыту знаютъ, что не иначе можно основательно обдумать какую-либо важную истину, какъ устранивъ отъ себя вс препятствія, развлекающія вниманіе на извстный предметъ. При бесд же съ Богомъ – невидимымъ Существомъ – надобно совершенно отршиться отъ земли, устремиться всми силами души гор, забыть все для Бога [46] . Наконецъ, уединеніе укрпляло благочестивый характеръ св. столпниковъ. И въ жизни обыкновенной разсянные люди бываютъ не тверды въ своихъ правилахъ, слабы волею и не умютъ въ трудныхъ случаяхъ сохранить присутствіе духа, и это отъ того, что они не привыкли обдумывать своихъ поступковъ, не имли времени вникнуть въ себя. И наоборотъ, люди самособранные и въ житейскомъ быту бываютъ тверды и разсудительны, потому что имютъ время укрпить себя въ характер. Что же касается жизни духовной, представляющей такъ много трудностей, борьбы и съ самимъ собою и съ вншними препятствіями, то здсь въ выработк нравственнаго характера очень много требуется осторожности, обдуманности, твердости воли. А эти качества и пріобртаются при усиленныхъ уединенныхъ молитвенныхъ подвигахъ, что ясно видно на примрахъ св. столпниковъ, благочестивая твердость которыхъ поражала всхъ; напр. св. Даніилъ, сойдя со столпа, преслдуетъ императора Василиска, отвергавшаго Халкидонскій соборъ и добивается умиротворенія церкви [DCCCLXXXVI] . Итакъ, св. столпники уединялись для самоуглубленія, самоиспытанія и богомыслія, чтобы боле укрпляться въ силахъ нравственныхъ и преуспвать въ жизни духовной.

Уединеніе св. столпниковъ, такимъ образомъ, служило подготовительнымъ средствомъ къ возбужденію духа созерцательности. Вторымъ средствомъ, полезнымъ въ этомъ отношеніи, было ихъ молчаніе, которое являлось важнйшимъ вншнимъ условіемъ, длавшимъ возможнымъ религіозное углубленное размышленіе. Подъ молчаніемъ разумется какъ вообще обузданіе языка, выражающееся въ малоглаголаніи, такъ боле или мене продолжительное воздержаніе отъ употребленія дара слова. „Столпничество" было выраженіемъ второго вида молчанія. Св. Дивногорецъ, „охранял себя как от различных небогоугодных мыслей, так и от бесед с людьми: каждый день он заключал себя до часа девятого, и ни с кем не желал беседовать, кроме одного Бога" [DCCCLXXXVII] . Вс св. столпники въ цляхъ свободнаго аскетическаго упражненія въ самосозерцаніи проводили жизнь на столпахъ, а иные употребляли и другія средства, для упражненія въ молчаніи. Такъ св. Лука новый столпникъ влагалъ камень въ уста „молчанія ради” [DCCCLXXXVIII] . Какимъ образомъ упражненіе въ молчаніи св. столпниковъ могло служить для нихъ подготовительнымъ средствомъ въ переход къ другому виду аскетическаго упражненія – самосозерцанію и вести къ духовному совершенству?

Нтъ сомннія въ томъ, что молчаніе св. столпниковъ или безмолвіе, съ одной стороны, было выраженіемъ глубокаго самоотверженія св. столпниковъ, а съ другой, – служило самодйствительнымъ средствомъ къ упражненію въ самоотверженіи. Языкъ есть одинъ изъ самыхъ дятельныхъ органовъ въ состав человческаго тла, движеніе которыхъ, при чрезвычайной легкости и быстрот, сильно и неудержимо. Что быстре и стремительне мысли? и однако языкъ, нкоторымъ образомъ, подражаетъ быстрот ея движенія. Поэтому, обращенный на злое, онъ, какъ замчаетъ апост. Іаковъ, есть неудержимое зло. А отсюда уже нельзя не видть, что безмолвіе – не малый подвигъ, потому что тмъ, которые обрекали себя на безмолвіе, надлежало постоянно бдть надъ собою и удерживать стремленіе своей природы тамъ, гд она дйствуетъ всего сильне и упорне. Какъ трудно удерживать стремленіе огня, такъ и почти столько же трудно удерживать языкъ, ибо злой языкъ, по выраженію апостола, „воспаляет круг жизни, будучи сам воспаляем от геенны” [DCCCLXXXIX] . Но трудность безмолвія еще боле увеличивается, когда представимъ себ, что слово составляетъ одно изъ лучшихъ украшеній разумной нашей природы, что въ немъ и чрезъ него преимущественно проявляются самыя внутреннія стороны человческаго духа, – его разумніе и свобода, неистощимое богатство его мыслей и чувствованій, что человкъ естественно и неудержимо стремится проявлять внутреннюю дятельность духа чрезъ слово, такъ какъ отсюда у человка сильное влеченіе передавать другимъ почти вс возникающія въ душ мысли и чувствованія, отсюда болзненная трудность – носить, а тмъ боле навсегда погребать въ сердц какую-либо тайну. Поэтому, кто посвящалъ себя безмолвію, тотъ долженъ былъ постоянно бороться съ самимъ собою, останавливая стремительный потокъ мыслей и чувствованій, всегда готовый излиться въ слов и заставляя эти душевныя волны сокрушаться въ себ самомъ. Замтимъ, наконецъ, и то, что въ слов заключается для человка обильный источникъ услажденія и отрады. Посредствомъ слова изливаются душевныя наши радости и длаются оттого какъ бы полне и обильне: чрезъ слово открываются для насъ источники новыхъ радостей, проистекающихъ отъ взаимнаго собесдованія съ подобными намъ; съ словомъ проходитъ всякая скорбь и душевная горечь, и мы чувствуемъ нкоторую отраду. Слдовательно, заключить уста свои на боле или мене продолжительное время значитъ – закрыть для себя одинъ изъ источниковъ земныхъ удовольствій. Но, состоя главнымъ образомъ въ обузданіи языка, безмолвіе приводитъ естественно и къ другимъ видамъ самоотверженія. „ Кто не согрешает в слове, говоритъ св. ап. Іаковъ, тот человек совершенный, могущий обуздать и все тело" [DCCCXC] . И дйствительно, кто иметъ столько силы духа, чтобы обуздать и связать языкъ, по своему устройству, легкій и быстроподвижный, тотъ можетъ обуздать и другіе члены тла, боле грубыя и недятельные, – удержать руки отъ хищенія, ноги отъ неправаго теченія. Языкъ, по выраженію апост. – какъ бы нкоторое кормило въ нашей тлесной природ. „ Вот, и корабли, как ни велики они и как ни сильными ветрами носятся, небольшим рулем направляются, куда хочет кормчий; так и язык – небольшой член, но много делает" [DCCCXCI] . Отсюда, кто искусенъ въ управленіи своимъ языкомъ, тотъ управитъ и всмъ тломъ, не смотря на самые сильные порывы страстей и пожеланій чувственныхъ. И какъ языкъ легкостію и быстротою движенія подражаетъ быстрот душевныхъ движеній, то научившійся постоянно обуздывать языкъ не неопытенъ будетъ и въ управленіи своими помыслами и самою свободою. „Стяжи безмолвіе, говоритъ св. Ефремъ Сиринъ, и оно возвыситъ тебя надъ страстьми" [DCCCXCII] ; кто возшелъ на степень этой добродтели (т. е. молчанія), говоритъ Іоаннъ Лствичникъ, тотъ въ состояніи однимъ ударомъ разсчь крпко сплетенный узелъ пороковъ" [DCCCXCIII] .

Св. царь и пророкъ Давидъ говоритъ: „буду я наблюдать за путями моими, чтобы не согрешать мне языком моим; буду обуздывать уста мои, доколе нечестивый предо мною” [DCCCXCIV] . Такой обтъ далъ нкогда себ и Богу прошедшій едва ли не вс пути духовные Давидъ. Нтъ сомннія, что и св. столпники, обрекая себя на молчаніе, одною изъ главныхъ цлей своего подвижничества поставляли – не согршать языкомъ. Въ самомъ дл, слово наше, по превратному его употребленію, служитъ источникомъ многихъ нравственныхъ золъ. „Словеса орудіе суть міра сего", сказалъ св. Исаакъ Сиринъ [DCCCXCV] , имя въ виду превратное употребленіе слова. И въ самомъ дл, это такое орудіе, помощію котораго міръ преимущественно можетъ дйствовать и оказывать могущественное и вмст гибельное свое вліяніе на человка. „худые сообщества развращают добрые нравы" [DCCCXCVI] , говоритъ апостолъ. Будучи постоянно чисты и свободны отъ грховъ словесныхъ, столпники самымъ дйствительнымъ и надежнйшимъ образомъ защищали себя отъ вреднаго вліянія со стороны человческихъ обществъ, преграждали главный входъ въ душу свою злу, текущему въ мір и становились недоступными для многихъ соблазновъ и искушеній его.

„Безмолвіе есть надзиратель помысловъ, учитель размышленій, приращеніе ума", говоритъ св. Іоаннъ Лствичникъ [DCCCXCVII] . И въ самомъ дл, ничто такъ не содйствуетъ размышленію, чистот и возвышенности мысли, какъ совершенное безмолвіе. Употребленіе слова, по большей части, ведетъ къ разсянности, а ничто столько не препятствуетъ здравому разсужденію, какъ разсянность. И древніе мудрецы понимали достоинство молчанія и, можно сказать, полагали въ немъ тайну своей мудрости. Такова была школа Пиагорейская: она не прежде открывала для своихъ питомцевъ сокровищницу мудрости, какъ посл трехлтняго искуса ихъ въ молчаніи [DCCCXCVIII] . Поэтому, св. столпники, заключая уста свои, безъ сомннія, непрестанно питали духъ свой благочестивыми размышленіями, восходя мыслію къ высочайшимъ предметамъ вры, что извстно у аскетовъ подъ именемъ умнаго дланія, занимались богомысліемъ, умною молитвою, безпрерывно, такъ сказать, священнодйствовали и служили въ тайн духа своего Богу.

Безмолвіе, заключая человка въ себ и, сосредоточивая внутреннюю его дятельность въ немъ самомъ, сообщаетъ ему полноту внутренней жизни, особенную крпость и силу духа. „Кроткий язык – древо жизни, но необузданный – сокрушение духа", говоритъ премудрый Соломонъ [DCCCXCIX] . Вообще, благочестивое молчаніе и жизнь безмолвная могутъ служить наилучшимъ средствомъ къ преспянію въ духовномъ совершенств и къ возрастанію внутренняго человка. „Безмолвіе нива Христова, плодоносная, плоды приносящая благіе", говоритъ св. Ефремъ Сиринъ [CM] . Таково вообще свойство добродтелей христіанскихъ и совершенствъ духовныхъ, что он всего боле любятъ зачинаться, расти и созрвать въ тайн сердца человческаго, и чмъ глубже корень ихъ и сокровенне во внутренней жизни человка, тмъ и самыя добродтели бываютъ выше и плодовите. Ап. Петръ поставляетъ даже молчаніе отличительною чертою внутренней жизни человка: „и потаенный сердца человкъ, говоритъ онъ, въ неистлніи кроткаго и молчаливаго духа" [CMI] .

Но подвигъ молчанія представляется несообразнымъ съ природою человка, какъ существа разумно словеснаго. Вдь, въ самомъ дл, каждый можетъ собственнымъ опытомъ убдиться, какъ несродна и тяжела намъ жизнь уединенная, въ отчужденіи отъ всякаго сообщества съ подобными намъ людьми. Такъ что, кто обрекаетъ себя на безмолвіе, тотъ, повидимому, оставляетъ въ небреженіи даръ Божій и длаетъ насиліе надъ своей природой. Но, съ другой стороны, если оно было вовсе противно требованіямъ и законамъ земной нашей природы, – его и въ такомъ случа можно было бы оправдать высшими нравственными цлями, требованіями и законами, которыми человкъ преимущественно и долженъ управляться. И естественный разумъ внушаетъ низшія земныя требованія природы подчинять высшимъ, духовнымъ, удовлетворяя первымъ столько и тогда, сколько и когда он служатъ къ достиженію нравственнаго совершенства, совтуетъ также нердко, для этой цли, вовсе отказывать нкоторымъ низшимъ требованіямъ, а въ нкоторыхъ случаяхъ повелваетъ даже самую жизнь земную приносить въ жертву добродтели. Христіанство же тмъ боле заповдуетъ покорять плоть духу, земное – небесному, такъ какъ духъ и основаніе всего христіанства состоитъ въ самоотверженіи, по которому человкъ – христіанинъ долженъ отречься всего себя, – со всми требованіями грховной своей природы, для воли Божіей и собственнаго спасенія. Поэтому, св. столпники, избиравшіе молчаніе, какъ средство къ высшему духовному совершенству, поступая нкоторымъ образомъ вопреки земной природ, въ тоже время дйствовали вполн сообразно съ высшимъ предназначеніемъ и въ дух истиннаго христіанства. Они то, можно сказать, прямымъ образомъ осуществили въ своей жизни то, что совтуетъ Спаситель касательно управленія естественными требованіями и органами тлесной нашей природы. „если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не все тело твое было ввержено в геенну" [CMII] . Впрочемъ молчаніе иметъ нкоторое основаніе и въ человческой природ. Если въ человк есть естественная потребность и стремленіе бесдовать съ подобными себ, то ему равно естественно, по временамъ, заключаться въ себя и бесдовать только съ самимъ собою, внутренно – въ тайн своихъ помысловъ. Отсюда всмъ, боле или мене, свойственна скрытность, склонность къ уединенію, и такъ сказать, къ самособесдованію. Поэтому, и собесдованіе и молчаніе равно естественны человку и въ словесной дятельности его обыкновенно смняются одно другимъ. Даже можно сказать, что основаніе безмолвія въ природ человческой лежитъ еще глубже. Если потребность собесдованія съ подобными себ вытекаетъ изъ предназначенія человка для жизни общественной, то безмолвіе, или, что тоже, самособесдованіе, основывается на томъ, что, онъ долженъ жить въ себ и съ собою; но, очевидно, человкъ всегда ближе къ самому себ, нежели къ другимъ. Въ нкоторыхъ людяхъ эта наклонность къ безмолвію и самособесдованію, дйствительно, беретъ весьма замтный перевсъ надъ потребностью бесдовать съ другими, такъ что они чаще и наиболе любятъ жить въ себ и неохотно прерываютъ свою внутреннюю тайную бесду, чтобы предаваться собесдованіямъ общимъ. Вотъ уже и естественный переходъ и начальный шагъ къ постоянному безмолвію. И съ этой точки зрнія безмолвіе св. столпниковъ не можетъ казаться страннымъ, противоестественнымъ.

Дале, молчаніе св. столпниковъ можетъ представляться противнымъ обязанности человка-христіанина – назидать и утшать братій своихъ словомъ. Въ самомъ дл, бываютъ случаи, когда нужно преподать совтъ и утшеніе страждущему, вразумить неопытнаго, обличить заблуждающагося и упорнаго, – вообще, послужить словомъ польз ближняго. Подвижникъ молчанія, повидимому, отрекается отъ исполненія этой спасительной, по своимъ дйствіямъ, обязанности. – Но, вдь, св. столпники только временно отрекались отъ этой обязанности, и безъ сомннія потому, что, глубоко смиряясь, признавали себя недостойными учить [47] , а тщательно занимались самоисправленіемъ и заботились только о томъ, чтобы опытомъ жизни самимъ научиться дятельному благочестію. Притомъ, какъ извстно, столпники не всегда безмолвствовали, а поучали народъ, да кром того сама ихъ жизнь была внятнымъ и многознаменательнымъ урокомъ для разумныхъ. Въ самомъ дл, какъ поучительно было видть человка на земл, нкоторымъ образомъ уже не принадлежащаго земл, своимъ постояннымъ пребываніемъ въ себ, внутреннею и вншнею тишиною и всегдашнимъ самообладаніемъ разительно изобличающаго разсянность міролюбцевъ, необузданность страстей и вожделній.

Въ связи съ уединеніемъ и молчаніемъ св. столпниковъ стоитъ другой видъ аскетическаго столпническаго упражненія – созерцаніе, къ которому молчаніе служило лишь подготовительною ступенью. Подъ созерцаніемъ въ области религіозно-нравственной жизни вообще разумется такая дятельность духа, вслдствіе которой намренно долго останавливается мысль и размышленіе на предмет религіознаго значенія. Такими предметами могутъ быть: самъ Богъ, божественное откровеніе въ священномъ писаніи, природ и исторіи или же самъ человкъ въ его настоящемъ и будущемъ (жизнь и смерть). Уже въ языческомъ мір религіозное созерцаніе занимаетъ видное мсто среди предметовъ, принадлежащихъ къ сфер аскетической дятельности. Пиагорейцы упражнялись въ созерцаніи, которое сопровождалось у нихъ молчаніемъ и самымъ строгимъ самоиспытаніемъ, то же самое встрчаемъ у стоиковъ, которые высоко цнили созерцаніе: неоплатоники созерцаніе Божества считали высшею обязанностію разумнаго человка. Св. столпники, уединяясь и пребывая въ молчаніи, „душу свою направляли къ небеснымъ; по выраженію церковной псни [CMIII] умъ ихъ виталъ въ горнемъ [CMIV] . Съ мыслью о Бог у св. столпниковъ неотлучна была и мысль о своемъ сердц, которое они тщательно охраняли отъ всякихъ даже помысловъ. Св. Симеонъ Дивногорецъ „соблюдаше себе отъ помышленій находящихъ" [CMV] , и вс другіе св. столпники, естественно, заботились о томъ же. Но такъ какъ они, прервавъ всякія связи съ людьми, предоставлены были самимъ себ и водительству собственнаго разума и легко могли подвергнуться опасности впасть въ мечтательность, т. е. въ такое состояніе, въ которомъ человкъ длается открытымъ для искушеній, то они должны были слдить за собою для того, чтобы не разсяваться множественностію вещей міра сего, чтобы подвергнуть искусу собственное сердце и сдлать его способнымъ къ размышленію о Бог, къ молитвенному обращенію къ Богу. Отсюда естественно являлось у нихъ самосозерцаніе, которое есть дятельность размышляющаго ума, направляющаго свои взоры на собственное свое я.