Чтение онлайн

Куют в три смены мастера

Свое желание, мечту.

Куют не просто красный брус,

Что по заданию им дан,

А мощь страны. Куют союз

Народов всех краев и стран.

А. КОЛОМИЕЦ

В НОВОГОДНЮЮ НОЧЬ

Угас последний луч заката,

Луна сияет в небесах.

Сомкнулись стрелки циферблата

На государственных часах.

Окончен год. Уходит старый.

В тиши торжественной ночной

Курантов мерные удары

Плывут привольно над страной.

Мы знаем, что в минуты эти,

Когда сменяет быль мечту,

В Кремле, в рабочем кабинете

Товарищ Сталин на посту.

Раскрыта книга золотая,

Сверкает росписью листов.

Он рапорт Родины читает —

Успехи сел и городов.

И видит он, ее листая,

Леса. Опалубка снята...

Дома коммуны вырастают,

Цветет сад-город. Русь не та...

Где громоздились мрачно скалы

Богатства в недрах затая,

Теперь заводов небывалых

Цеха горячие стоят.

Где колос тощий сиротливо

Тянулся к солнцу из пыли,

Пшеницы вызрели массивы,

Прошли степные корабли.

Сады шумят там, зеленея,

Роса алмазом на листе,

Где раньше гарью суховея

Дышала жаждущая степь.

Он видит зримые рекорды

Героев фабрик и полей

И наших домен профиль гордый,

Как строй походный кораблей.

И звезд сиянье над печами

Сквозь мрак полуночи и даль,

Где, соревнуясь с москвичами,

Магнитогорцы варят сталь.

Читает в книге отраженье

Великих дел и скромных дат,

Дерзаний смелых воплощенье,

Чем год и славен и богат.

И как таланты расцветали

На сценах клубов и цехов,

И сколько новых написали

Рассказов, песен и стихов.

И сколько новых школ открылось

В просторах светлых этажей,

И сколько за год народилось

В стране советской малышей.

Как каждый бодр и подтянулся,

Здоровым видом веселя.

Товарищ Сталин улыбнулся

И ставит знаки на поля.

Улыбкой солнечною этой

Вся наша жизнь озарена.

Заботой сталинской согрета,

Цветет советская страна.

Куранты смолкли. Гимн Отчизны

Гремит, как гордый зов вперед.

Победным маршем к коммунизму

Страна вступила в новый год.

Г. Магнитогорск

В. КОСТЫРЕВ

ЗЕМЛЯКИ

Когда азербайджанец Абдул Салам Самедов прибыл в наше подразделение, он почти не знал русского языка. Ему были известны лишь самые обиходные слова. С их помощью он объяснялся, богато дополняя разговор мимикой и жестами. Но желание овладеть русским языком как можно скорее у Самедова было очень велико, и он не упускал ни малейшего удобного момента, чтоб не поучиться.

Как-то мы проводили тактические занятия. Была осень. На Дальнем Востоке это одно из чудесных времен года. Воздух чист, свеж и прозрачен. Видно далеко-далеко. Сопки даже на маньчжурской стороне, словно выточенные и отполированные, четко вырисовываются на синем горизонте неба своими конусообразными вершинами. В воздухе остро пахнет травами и цветами. Густой медовый запах струится и кружит голову. Дышишь этим воздухом и чувствуешь, точно ты чуть-чуть во хмелю.

Усталые, потные, исцарапанные кустами орешника и дикого винограда, но довольные тем, что успешно и раньше других выполнили боевую задачу командира, мы блаженно расположились на склоне одной из сопок, поросшем молодыми дубками, и отдыхали. Это называлось на солдатском языке затяжным перекуром. И Абдул Самедов не преминул воспользоваться случаем.

Был он невысокого роста, худощав и сух, как истинный горец, смуглолиц и черен, как грач. Под густыми и непомерно широкими черными бровями блестели его глаза. Взгляд их был доброжелателен и ласков, особенно, когда у него получалась удача. Самедов был у нас в подразделении вторым номером противотанкового ружья.

Первым номером был Федор Панюта, дальневосточник, сын таежного охотника и сам охотник. Не особенно разговорчивый, всегда немного думающий, прежде чем ответить, но такой откровенной и доброй души человек, что старшина наш невероятно скупой на похвалы, говорил про Панюту:

— Если и есть на свете ангелы, то это непременно Панютины детишки!..

Стрелял Панюта преотлично, из карабина попадал в белкин глаз на сотню метров. Панюта был хорошим товарищем и всеми уважаемым человеком. Не случайно Абдул Самедов попросился к нему вторым номером. Скоро они стали неразлучными друзьями. Мы все восхищались этой дружбой русского и азербайджанца. Надо было видеть, с какой трогательной внимательностью они относились друг к другу. Причем все это у них получалось как-то само собой, проявлялось просто и непринужденно. Они часто подшучивали друг над другом, но не обижались никогда, а оба добродушно смеялись удачной шутке. Чаще доставалось Саламу из-за плохого знания русского языка. Но умница парень не унывал, весело смеялся над самим же собой, а в глазах его можно было прочесть: подождите, подождите, вот выучу язык, тогда поговорим...

Конечно, во время «затяжного перекура» они были вместе. Панюта сидел на траве, привалившись спиной к корявому стволу молодого дуба. Шагах в трех от него лежал на животе Салам и держал в руках нивесть где раздобытый, потрепанный изрядно букварь. Перелистав несколько замусленных страниц, Салам спросил:

— Скажи, пожалуйста, «земляк» — это земля копает?

Панюта рассмеялся:

— Землю копает червяк, а не земляк! Эх ты, голова и два уха. И не копает, а роет...

— Пожалуйста, не надо смех...

И Салам замолчал, о чем-то думая.

Панюта посмотрел на него и обеспокоился: не обиделся ли этот смуглолицый с узкими черной полоской усиками.

— Земляк, Салам, — стал объяснять Панюта, — это человек с одной и той же земли, из одних и тех же краев.

Салам поднял голову от букваря:

— Ага!

— Погоди агакать! Слушай до конца... Ты, вот, из Азербайджана...

— Ага!..

— Чего «ага»?

— Из Азербайджана...

— Вот какой ты нетерпеливый...

— Кровь горячий, не то, что твой... лягуша!..

— Слушай, говорю, не перебивай... Вот, ты из Азербайджана. Встретится тебе такой же, как ты, парень... тоже из Азербайджана. Он и будет тебе земляком...

— А ты мне земляк?

— Я — нет. Я дальневосточник!..

— А он? — Салам кивнул на меня, сидевшего чуть повыше на бруствере окопа.

— И он нет. Он уралец.

По лицу Салама было видно, что он не согласен с таким объяснением. Он растерянно бормотал:

— Ты — не земляк, он — не земляк, — растерянно повторял он. — Выходит, я один земляк!..