Чтение онлайн

– Лукерья… Лукерья…, – на грани сознания услышала тихий зов Лукерья, спавшая на боку спиной к краю топчана.

Дёрнулась, прислушиваясь. Тишина. «Померещилось», – подумала, зевая и закрывая глаза.

– Лукерья… Лукерья…, – более явственно услышала она шелестящий шёпот.

По позвоночнику и голове пронеслась толпа ледяных мурашиков.

– Лукерья Савельевна…, – вновь прошелестел шёпот.

Лукерью охватила жуть, и она попыталась зарыться под одеяло.

– Лукерья Савельевна, – продолжал звать шелестящий шёпот.

– Филантей, ты, что ль? – решилась приподнять голову Лукерья.

Филантей спал на печной лежанке, тихо с посвистом похрапывая. Рядом с ней, вольготно раскинувшись, посапывал Егорушка. Лёжа на спине, похрапывал Тимур. В окно светила полная местная луна.

– «Странный храп у Тимура, – отметила Лукерья. – Словно большой кот мурлычет. Утром надо посмотреть, может, нос заложило, после хлюпанья в холодной воде. Что это мне зов мерещится?».

– Лукерья Савельевна, – снова прошелестел шёпот, только она вернула голову на подушку.

– Кто тут? – резко поднялась и озираясь по сторонам, спустила ноги с топчана. Но никого не обнаружила.

– Лукерья Савельевна, не пугайся. Вставай и иди к роднику, где вы вечером воду брали.

– Да куда же я среди ночи пойду? – спросила громким шёпотом и оглянулась на спящих, не разбудила ли.

– Не бойся, я тебя сопровожу.

– Так я тебя и боюсь, – сердито прошептала Лукерья.

Прозвучал тихий смешок.

– Я тебе не враг, Лукерья. Тебе нужно в ручье, что из родника вытекает, умыться и из родника напиться.

– Зачем?

– Затем, чтобы избавиться от того безобразия, что у тебя на лице.

– А днём нельзя? – надумала поторговаться Лукерья. Уж очень ей не хотелось средь ночи куда-то тащиться.

– Нет. Нужно именно сегодня, в полночь полнолуния.

Лукерья тихо простонала обречённо. Идти не хотелось, но расстаться с безобразной иллюзией хотелось больше. Натянула на себя кофту с юбкой, сунула ноги в сапожки, надела ветровку. Чай, не разгар лета, да ещё и ночь. Вышла на улицу.

Вся округа сияла в перламутровом свете ночного светила. Низко стелился жиденький туман между избушек, стоявших ровными рядами-улочками. Их избушка располагалась в центре этого своеобразного посёлка.

– Иди, не бойся. Я рядом, – прошелестел невидимка.

– «Ага, рядом он. Словно это успокаивает. Только жути нагоняет», – мысленно проворчала Лукерья.

Невидимка тихонько хохотнул.

– «Ишь, веселится. Мысли, что ли, мои слышит?».

Но невидимка промолчал. Лукерья шла к роднику, что пробил себе выход в логовинке. Из него вытекал ручеёк, пытаясь проторить себе русло по дну логовинки, но запутался в густой высокой траве. Видно было, что пробился здесь родничок совсем недавно. Его обнаружили Лукерья с ребятами, когда рискнули, всё-таки, отойти от стоянки к логовине в поисках трав. Вода в родничке оказалась изумительной на вкус и совсем не ледяной до зубной ломоты. Логовина до верха была наполнена туманом.

– «Ёжик в тумане, – мелькнула мысль, когда Лукерья спустилась в логовину. – Лошади только не хватает».

Снова послышался смешок.

– «Вот, ведь, супостат! Точно, мысли мои слышит».

– Ты слишком громко мыслишь, – раздался рядом вполне нормальный шёпот.

Лукерья вздрогнула, заозиралась. И увидела его, тёмный балахон.

– А вот и лошадь! – вырвалось непроизвольно.

– Разве я похож на лошадь? – со смешком вполголоса спросил «балахон».

– Тьфу на тебя! Напугал, окаянный! – возмутилась вслух, избавившаяся от страха, Лукерья, признав Арбитра.

– Умывайся, Лукерья, в ручье, – напомнил вполголоса «балахон».

Ручеёк поблескивал в тумане. Отступив от родника на два шага, Лукерья наклонилась и стала умываться. Ей вспомнился родник и ручей в берёзовой роще, где хозяйкой была Мавка, совсем ещё девчонка. Интересно, умылся там кто после неё или нет?

Когда плеснула на лицо третью пригоршню, под руками почувствовала что-то склизкое, словно лягушачья кожа. Она сгребла рукой эту склизь и отбросила в траву, в сторону от ручья. От греха подальше, чтобы не пристало к тому, кто умоется после неё.

– «Вот, ведь, царевна-лягушка», – мысленно хихикнула.

– Ты, уж, определись, Лукерья Савельевна, кто ты – Баба Яга или Царевна-лягушка, – со смешком проговорил «балахон».

Лукерья не стала вступать с ним в полемику, ей было не до него. Она с остервенением, на грани истерики, плескала в лицо воду и тёрла, тёрла ладонями, окончательно избавляясь от того уродства, что было на нём налеплено.

– Хватит, Лукерья! Успокойся! – приструнил её «балахон». – А то и красоту смоешь. Теперь выпей три пригоршни из родника.

Как и велено, Лукерья, всхлипывая, выпила из родника три пригоршни холодной и вкусной воды и пошла к избушке. Рыдания душили её, ноги стали заплетаться.

– Что ж ты так расклеилась, Лукерья Савельевна? – подхватывая её под руку, жалостливо прошептал «балахон».

«Балахон» оказался вполне осязаемым и довольно сильным мужчиной, и Лукерья позволила себе навалится на него и отпустить себя, разрыдавшись чуть ли не в голос. Мужчина в чёрном балахоне не возмутился, а прижал к себе и поглаживая по спине, стал успокаивать.

– Теперь всё будет так, как надо, Лукерья Савельевна. Всё наладится.

Что он с ней сделал, но что-то сделал. Она резко успокоилась, на душе стало легко. Лукерья откачнулась от мужчины, но в лицо взглянуть не решилась.

– Спасибо, – тихо проговорила. – Дальше я сама. Прощайте! – легко поспешила к избушке.

– Да нет, – прошептал Фейзиэль. – До свидания, тёщенька. Ещё не раз увидимся.

– Бабу-у-уля! – радостно вскричал Егорушка, застав утром бабушку за выпеканием блинов на завтрак. – Бабу-у-уля! Ти-и-имка! Вставай! Эти недоучки, наконец-то, сняли с бабули уродское безобразие! Тимка, у нас теперь самая красивая бабуля! – радостно, взахлёб кричал на всю избушку Егорушка.

– Нука-нука, – материализовался Филантей. – Кто тут у нас самый красивый? Лукерья, а ты, оказывается, и впрямь красавица, – с доброй улыбкой разглядывал женщину домовик.

Лукерья зарделась, засмущалась от незатейливого комплимента.

– Ну, тебя, Филантей. Скажешь же – красавица.

– Мне, как мужчине, лучше видать. Я прав, Егорушка?

– Прав! Прав! – прыгал мальчишка, стянув с тарелки блин.

– Конечно Филантей прав, – прогнусавил Тимур, облокотившись о печь. – Ба, ты стала такой, какой была там, дома, когда мы жили вместе с дедом.