Чтение онлайн

Саша перевёл взгляд на меня.

— Что?

— Дашу. Ты потерял её не из-за Паши. Ты потерял её, когда решил, что имеешь право использовать её боль.

На секунду в его глазах мелькнуло что-то живое. Потом исчезло.

— Тогда смотрите, — сказал он тихо.

— Нет! — крикнул Паша, поняв раньше меня.

Саша разжал пальцы.

Паша попытался удержать его сильнее, но рука Саши выскользнула. На секунду их пальцы ещё сцеплялись, потом сорвались.

Крот упал вниз.

Звук удара был коротким.

Глухим.

И очень настоящим.

Я застыла. Паша остался на колене, вытянув руку в пустоту. Несколько секунд никто не двигался. Потом снаружи раздались голоса. Мужские. Резкие. Команды. Топот. Где-то хлопнула дверь. Люди Константинова. Или полиция. Или все сразу.

Я не могла отвести взгляд от Паши. Он медленно опустил руку, потом повернулся ко мне.

В его глазах не было победы.

Только ужас.

— Я пытался, — сказал он тихо.

У меня дрогнул подбородок.

Я пошла к нему, не чувствуя ног.

— Я видела.

— Маша…

— Я видела, Паша.

Он смотрел на меня так, будто именно эти слова сейчас решали, сможет ли он остаться на поверхности.

Я опустилась рядом с ним на колени и обняла.

Сначала он не двигался.

Потом резко прижал меня к себе так крепко, будто я тоже могла сорваться в темноту, если он ослабит руки.

— Не уходи больше одна, — сказал он мне в волосы.

Голос у него был хриплый. Сорванный.

Я закрыла глаза.

— Не уйду.

И впервые это было не обещание, сказанное из страха.

Это было решение.

Снизу кто-то крикнул:

— Живой! Нужна скорая!

Я вздрогнула.

Паша не отпустил меня, но поднял голову. Крот был жив. И почему-то именно это стало финальной точкой. Не смерть. Не кровь. Не выстрел.

А то, что он упал сам, выжил сам и теперь должен был жить с тем, что его никто не добил. Никто не сделал из него красивую трагедию. Никто не подарил ему право стать последней жертвой собственной игры.

Он просто проиграл.

А мы остались.

В старом кинотеатре, среди пыли, боли и прошлого, которое больше не держало нас за горло так крепко.

Паша прижал меня к себе ещё сильнее.

— Ты ранена? — спросил он.

— Губа, колено, гордость.

Он выдохнул. Почти усмехнулся. Почти сломался.

— Гордость лечится?

— У меня — плохо.

— Заметил.

Я уткнулась лбом ему в плечо. Вдалеке снова послышались сирены. И впервые за весь день я позволила себе просто дышать.

Сирены становились всё ближе.

Сначала они были где-то далеко, за стенами старого кинотеатра, смешивались с шумом города и казались почти нереальными. Потом звук стал резче, плотнее, будто подбирался к зданию не по дороге, а прямо по нервам.

Я всё ещё сидела на полу рядом с Пашей.

Он держал меня так крепко, что мне было трудно дышать, но я не просила отпустить. Не хотела. Не могла. После всего, что случилось, его руки были единственным доказательством, что я не осталась в том зале, не сорвалась в ту же шахту, не растворилась где-то между выстрелом, признанием Крота и глухим ударом тела о бетон.

Снизу кто-то снова крикнул:

— Аккуратно! Не трогайте его шею! Носилки сюда!

Крот был жив. Эта мысль никак не укладывалась в голове. Он должен был умереть — не потому, что я этого хотела, а потому что всё вокруг будто было построено именно под такую точку. Старый кинотеатр. Гром. Прошлое Паши. Признание. Падение.

Но он выжил.

И от этого финал стал не красивым, а правильным.

Живой человек не может спрятаться за трагедией. Живой человек обязан отвечать.

Я медленно подняла голову с плеча Паши.

— Он правда жив?

Паша не сразу ответил. Его взгляд был направлен вниз, туда, где в темноте под мостиком двигались люди. В свете фонарей мелькали куртки, перчатки, носилки, лица. Чужие голоса отдавались эхом, превращаясь в неразборчивый гул.

— Да, — сказал он наконец. — Жив.

Голос у него был глухой. Я посмотрела на его руку. На ту самую, которой он держал Крота. На пальцах были царапины, костяшки сбиты, под ногтями — ржавчина и кровь. Его или Сашина, я не знала.

— Паша…

Он не посмотрел на меня.

— Я держал.

— Я видела.

— Недостаточно.

Я резко выпрямилась.

— Нет.

Он медленно повернул голову.

— Что — нет?

— Не начинай.

В его глазах мелькнуло что-то опасное. Не злость на меня. Хуже. Та самая привычная внутренняя жестокость к себе, которую он носил так давно, что уже считал частью характера.

— Маша, — сказал он тихо.

— Нет, — повторила я. — Я не буду сидеть рядом и смотреть, как ты снова делаешь из себя виноватого. Он сам разжал пальцы. Ты пытался вытащить его. Я была рядом. Я видела.

Он молчал.

— Паша, посмотри на меня.

Он посмотрел.

И в этот момент я поняла, что не знаю, как удерживать человека от падения, когда он уже давно привык жить на краю.

— Ты пытался, — сказала я медленно, чтобы каждое слово дошло. — Не потому что он этого заслуживал. Не потому что был обязан. А потому что ты такой. Даже после всего, что он сделал. Даже после Даши. Даже после Филиппа. Даже после меня.

На имени Филиппа у меня дрогнул голос. Я замолчала, потому что горло сжалось слишком сильно.

Паша осторожно коснулся моего лица, большого пальца возле разбитой губы. Движение было таким бережным, что от него стало больнее.

— Он ударил тебя.

— Это сейчас не главное.

— Для меня главное.

— Для тебя сейчас главное не провалиться туда же, куда он хотел тебя столкнуть.

Паша задержал взгляд на моих глазах.

— Ты слышала всё?

Я поняла, о чём он.

О Даше.

О признании Крота.

О том, что тот сам завербовал её. Сам втянул. Сам дал ей чужую идею свободы, превратив её в ловушку. А потом годами ненавидел Громова за выстрел, который должен был остановить катастрофу.