Чтение онлайн

— Это что такое? — спросил генерал.

— Это дырка, — безжизненным голосом произнесла я. Сейчас я чувствовала себя так, словно меня покинули последние силы.

Я развернула ладонь, показывая гвоздь.

— А это гвоздь, — прошептала я, сглотнув.

Я смотрела на генерала глазами обреченного на смерть.

— Тот самый, которым мой муж прибил мое ухо к каминной полке, — прошептала я. — Даже не выслушав меня. Вас когда-нибудь прибивали ухом к дубовой каминной полке, заставляя стоять всю ночь? Не говорили, что «если что, это потом можно прикрыть прической»? Вам знакомо чувство, когда тебя объявляют чудовищем? Когда ты стоишь перед всеми — обнажённая не телом, а душой — и вдруг понимаешь: никто не хочет слушать. Все уже решили. И тогда остаётся только одно — молчать. Или сбежать.

Я промолчала, понимая, что терять уже нечего. Все уже потеряно.

Мой голос казался каким-то холодным, равнодушным и даже отстраненным.

— Он сказал, что я буду стоять так до тех пор, пока сама не решу уйти. И не дерну головой, чтобы разорвать себе ухо, — произнесла я.

Внутри пустота.

Туман и пустота.

— И я простояла так всю ночь, — сглотнула я. — Прибитая ухом к каминной полке. Собираясь с силами, чтобы дернуть головой. А под утро меня освободил дворецкий. Он вынул гвоздь из моего уха… И я сбежала…

И тут чувства накатили.

Мою грудь разрывали рыдания.

Я не могла их сдерживать.

Слёзы сами катились по моим щекам, а я глотала воздух, чтобы не задохнуться от боли.

И тут я поняла, что не справляюсь с этой болью. Просто не справляюсь.

Я уже не могла стоять.

Силы покинули меня не постепенно — они вырвались разом, как вырывают зуб без обезболивания.

Я опустилась на колени.

Не потому что устала.

А потому что тело больше не выдерживало тяжести боли, которую я носила в груди, как камень.

Первый всхлип вырвался — глухой, животный, будто из глубины земли.

А потом — всё.

Я обхватила колени, прижала лицо к коленям и зарыдала — не красиво, не гордо, не с достоинством.

Я рыдала, как ребёнок, которого предали. Как зверь, попавший в капкан. Как женщина, которой больше нечего терять.

— Спросите у слуг… — выдавила я сквозь слёзы. — Они видели… как я стояла… как кровь текла по шее… как я умоляла его… просто выслушать…

Мне было все равно, что думает генерал. Мне было все равно, смотрит он на меня или нет.

— Думайте, что хотите, — прошептала я, крепче обнимая колени. — Мне плевать. Мне плевать, что обо мне думают!

Я отдышалась, опомнившись.

— Я немедленно покину дом, — произнесла я, вставая и сжимая гвоздь с такой силой, что он пробил мне руку. — Обещаю. К утру меня уже здесь не будет. А я… я уже ничего не боюсь. Меня уже убили. И завтра убьют еще раз!

— Я вас услышал, — наконец произнёс голос генерала. — А теперь задаю вопрос. Куда вы пойдёте?

Мне было все равно, услышал он меня или нет.

Боль не просто выжигала — она вгрызалась в каждую клетку, как червь в спелое яблоко.

Я не могла дышать — не от слёз, а от воздуха, превратившегося в стекло.

Каждый вдох резал горло. Каждый выдох — будто вытаскивал из меня внутренности.

Я пыталась загнать боль обратно — но она уже не помещалась там, где раньше жила.

Она выросла. Стала больше меня.

— Мне все равно, куда идти, — прошептала я. — Куда-нибудь.

— Если вам всё равно, куда идти, — его голос стал ледяным, отстранённым, будто он говорит с тенью, — то сэкономьте силы. Дойдите до умывальника. Умойтесь. Ложитесь спать.

Связь оборвалась.

Зеркало померкло.

Вместо лица генерала я увидела свое заплаканное лицо с потухшим взглядом. Я направилась к раковине, прикладывая мокрые руки к своему горячему и опухшему от слез лицу.

Я не помню, сколько раз я это делала. Может, три, а может, двадцать.

Потом вытерла лицо и побрела в кровать, чувствуя, как надламываюсь от усталости и опустошения.

Голова коснулась подушки — и я перестала существовать.

Не уснула. Не отключилась.

Растворилась.

Как соль в воде. Как дым в ветре. Как имя в газетной клевете.

В этой чёрной бездне не было боли.

Не было стыда.

Не было даже меня.

И впервые за три дня — я отдохнула.

Потому что мёртвые не страдают.

А я уже была мертва.

Осталось только не воскресать… слишком рано.

Я вышел и сел в карету, объяснив кучеру, что примерно мне нужно.

Только когда карета отъехала на приличное расстояние от поместья, я осознал, что я творю.

Полночь.

Куда я еду?

Не в бордель. Не на пьянку.

Я еду за подарком. За подарком для экономки.

Мне было смешно от самого себя.

Еще раз.

Полночь.

Я еду за подарком для экономки.

И это при условии, что я никогда в жизни не выбирал женщине подарок. У меня для этого всегда были слуги. Они снимали с меня эту обязанность, а я лишь подписывал документы и дарил.

Нужно что-то, связанное с лошадьми! Других зацепок у меня пока нет.

Внезапно карета остановилась. Я вышел и оказался возле магазина «Лучшая сбруя».

Уздечки, упряжи, седла. С инкрустациями и без.

Я посмотрел на витрину.

Видимо, в постели остались вещи, которые я не пробовал.

Я в замешательстве.

Зачем ей сбруя, если у нее нет лошади?

Может, подарить ей лошадь?

И куда она ее денет?

В комнату поставит?

Тогда лучше сразу карету! И не одну лошадь, а несколько. Их можно будет определить на конюшню и…

Я вспомнил, как женщины радовались подаркам. Как шептали: «Я теперь его никогда не сниму. Пусть он каждый день напоминает о тебе!».

Я не знаю, как карета должна каждый день напоминать обо мне.

Ладно. Пойдем по проторенной дороге.

— В ювелирный! — приказал я, садясь в карету.

В первом ювелирном не было никаких украшений, связанных с лошадьми. Мы поехали во второй. Там тоже.

— Где эти проклятые лошади? — думал я, вспоминая карту города. — Что может быть связано с лошадьми?