Забвению не подлежит
Шрифт:
Сокрушительные удары Красной Армии побуждали гитлеровцев еще шире развертывать идеологические диверсии, прибегать к провокациям, лжи, клевете и обману, шантажу, угрозам и при помощи подлогов, подобных подброшенному «приказу», пытаться рассчитывать на всякие человеческие ничтожества с мелкой, трусливой душонкой…
20 августа был получен приказ по железной дороге прибыть в Тулу. Опять в этот замечательный город!
Колонны дивизии прибыли к железнодорожной станции Змиевка, где и быстро завершили погрузку. Пять эшелонов с войсками отошли от станции первыми, а штаб дивизии и мелкие подразделения отправлялись шестым эшелоном через Орел и Мценск.
От Змиевки до Орла гитлеровцы при отступлении вывели из строя все железнодорожное полотно. С чисто немецким педантизмом они взрывали рельсы через каждые 5-10 метров специальным зарядом. Железнодорожные войска Красной Армии быстро восстановили линию, и по ней беспрерывным потоком понеслись составы с войсками и боеприпасами для фронта.
В Орел приехали 24 августа. Железнодорожная станция и сам город — сплошные руины. Повсюду почерневшие скелеты кирпичных зданий, на каждом шагу — следы «работы» вражеских команд поджигателей и подрывников. По рассказам местных жителей, гитлеровцы разрушали город по заранее подготовленному плану — закладывали в погреб каждого дома тол и взрывали. Так методично превращали они в развалины квартал за кварталом. Для этой цели фашисты использовали также авиационные бомбы, которые не смогли вывезти в тыл своих войск.
Кратчайшим путем на Тулу — через Мценск — нас почему-то не пропустили. Эшелон повернул в сторону Ельца. Эта станция встретила нас непривычной суетой — женщины продавали помидоры, яблоки, груши, молоко.
Рядом с нашим эшелоном остановился состав, который вез на фронт узбекское национальное соединение. Не со всеми товарищами по оружию можно было легко объясниться, ибо некоторые воины-узбеки плохо владели русским языком. Здесь же, на перроне станции, узбеки устроили для нас своеобразный концерт художественной самодеятельности: одни играли на национальных инструментах — на длинных, почти двухметровых трубах, издававших торжественно-грустные звуки, другие подыгрывали на бубнах и скрипках, третьи пели и танцевали в ритм музыки.
Наши воины в долгу не остались — зазвучали литовские песни.
Для моего ФЭДа работы было немало — снимал на память импровизированный праздник дружбы народов!
Со станции Елец наш эшелон проследовал в Тулу через город Ефремов.
Прибыли на место назначения 27 августа. Штаб дивизии расположился в деревне Плеханово, в 6–7 километрах от Тулы, а наш отдел — в деревне Хрущево.
Только-только устроились на новом месте, а у нас уже гость — Нарком внутренних дел Литовской ССР А. Гузявичюс. Он приехал опять с той же целью — подобрать хороших ребят в военное училище НКВД. Договорился с Ю. Барташюнасом о том, чтобы и из нашего взвода охраны послать на учебу нескольких бойцов. Народный комиссар беседовал в отдельности с каждым кандидатом взвода: Мы еще не знали, кого конкретно он сагитировал, но оперуполномоченные получили задание подобрать в полках около десяти бойцов взамен уходящих. Это свидетельствовало о том, что Гузявичюс поработал не зря.
Вскоре в дивизию прибыл Председатель Президиума Верховного Совета Литовской ССР Ю. Палецкис, который выступил от имени ЦК КП Литвы и правительства республики на состоявшемся 14 сентября собрании партийного актива соединения. Мне хорошо запомнилась такая фраза из его речи:
«…После битвы под Грюнвальдом литовскому народу не приходилось участвовать в таких серьезных боях, в каких теперь отличились литовские подразделения Красной Армии… В этих боях вы сдали экзамен на мужество и удостоились бессмертной славы…»
В те дни в дивизии гостили прибывшие из города Переяславль-Залесский Ярославской области певцы, танцоры и музыканты Государственного художественного ансамбля Литовской ССР, в том числе известная оперная певица, депутат Верховного Совета республики Александра Сташкявичюте, исполнитель прекрасных задушевных песен Великой Отечественной войны Романас Мариошюс и другие артисты. Они выступали в полках с концертами на импровизированных сценах — с крыльца дома, кузова грузовой автомашины или просто на поляне и имели огромный успех: воины истосковались по народной хоровой и сольной музыке и танцам, и каждый исполненный номер сопровождался бурными аплодисментами.
Здесь, в деревне Хрущево, меня застал долгожданный ответ из Москвы: все правильно — Александр Яцовский ищет с помощью радио своих близких и знакомых. Его адрес — Полевая почта № 63577-Н. Тут же послал письмо по этому адресу. Опять ожидание — я все еще лелеял надежду, что это объявился брат, хотя многое в этой истории оставалось непонятным…
НА КАЛИНИНСКОМ ФРОНТЕ
По знакомым местам. У литовских партизан. Имеющий ранение, шаг вперед! «Бей палкой!» «…Знаю, поехали!» Первая ласточка. Бои под Невелем. Утраченные надежды.
Почти месяц находилась дивизия в окрестностях Тулы. В частях и подразделениях шла напряженная учеба, особенно со вновь прибывшим пополнением. Полки получили новое вооружение, различную боевую технику, которую бойцы успешно освоили.
Как неожиданно нашу дивизию отвели с передовой, так же внезапно был получен приказ следовать в распоряжение командующего войсками Калининского фронта. Нам опять подали железнодорожные составы, и эшелон за эшелоном взяли курс через Москву на северо-запад. Это было в конце сентября 1943 года.
Я покинул Тулу на день раньше и выехал в Москву для выполнения поручения начальника отдела — он меня командировал в НКВД СССР, куда я повез совершенно секретный пакет. Пассажирским поездом прибыл в столицу, сдал в наркомат под расписку пакет и тут же отправился в постоянное представительство Совнаркома Литовской ССР при Правительстве СССР, которое и ныне находится на улице Воровского, в доме № 24. Встретил там немало товарищей и знакомых. Такое было чувство, словно на время очутился где-то в Каунасе!
Вечером в гостинице «Москва» меня принял А. Снечкус. Я застал руководителя Компартии Литвы за письменным столом, заваленным разными книгами и бумагами. Товарищ Матас был такой же энергичный, неутомимый, доброжелательный к людям. Но вместе с тем в его внешнем облике появились некоторые новые черточки — засеребрилась в волосах седина, побледнело и осунулось лицо, глаза смотрели задумчиво, иногда грустно — сказывались тяжелые годы войны…
Прежде всего товарищ Снечкус поинтересовался новостями в дивизии, подробно расспросил о последних боях, в которых мы участвовали, о некоторых командирах, политработниках, в частности о состоянии здоровья моего начальника Ю. Барташюнаса. Он уже знал о гибели Г. Сипавичюса, Й. Зданавичюса и некоторых других товарищей. Было видно, что секретарь ЦК прекрасно осведомлен о боевых делах дивизии, и, по существу, я ему мало что смог рассказать нового.
Несмотря на позднее время, в номер гостиницы все время заходили разные люди, многих из которых я не знал. С некоторыми товарищами Снечкус удалялся в соседнюю комнату для конфиденциального разговора. У меня было такое ощущение, будто нахожусь в оперативном штабе, в котором не стихает ни на минуту напряженная работа.
Я рассказал о странном обращении по радио Александра Яцовского.
Снечкус надумался:
— Александр ни в коем случае не искал бы родных и знакомых при помощи радио. Это, скорей всего, какой-то однофамилец.