Чтение онлайн

Джонни

Моя тренировка в академии в субботу прошла как свинец вниз по трубе.

Я был слаб, и это было заметно на поле.

Меня вызвали в тренерский кабинет в середине утра, где мне устроили то, что я мог бы смело назвать ебучей Испанской Инквизицией от тренера Деннихи.

Потом меня отправили прямо к доктору команды на еще один осмотр, а после — к Дженис, физиотерапевту.

Как и предсказывал тренер, я провалил и тест на физическую готовность, и медосмотр.

Больной и подавленный, я получил строгую лекцию о вреде сокрытия боли, после чего меня отправили домой с новым чертовым рецептом и официальным письмом о том, что я временно освобожден от всех тренировок и обязанностей академии до следующего тестирования через три недели.

Если я провалю следующий круг тестов — меня снова положат под нож, и я вылечу из игры еще на четыре-шесть недель.

Это значило, что раньше начала или середины мая я поле не увижу.

Это значило, что я потеряю свой шанс.

Не было никакого способа восстановиться до игровой формы за две-четыре недели, чтобы попасть в состав U20.

Так что да, можно смело сказать: я по-королевски облажался.

Единственным утешением было то, что я все еще мог участвовать в легких тренировках со школьной и клубной командами — тут уж ничто не могло меня остановить. Но и надеяться на это особо не приходилось.

Особенно учитывая, что оба моих тренера — в Баллилагинском регбийном клубе и в Томмене — получат копию того же письма.

Шансов получить игровое время в клубе теперь почти не было.

Тренер Малкахи не посадит меня на лавку — не может себе позволить — но это все школьная фигня.

Злость от того, что меня вычеркнули из ближайших юношеских игр, кипела во мне к моменту, когда я вернулся домой этим днем — к счастью, в пустой дом.

Мам уехала в Дублин провести выходные с отцом, так что ближайшие пару дней мне не грозил родительский допрос.

Мне хотелось реветь — я не стал бы, но черт возьми хотелось.

Мне нужно было продолжать работать через боль.

Мне не стоило соглашаться на эту гребаную операцию.

Если бы не она, у меня был бы шанс попасть в старт для европейской кампании U20 в июне.

Переход из U18 в U20 — огромный шаг, и я шел по правильной траектории.

Теперь — нет.

Если я не соберу себя, я никому не буду нужен.

Кому нужен сломанный игрок?

Оставшуюся часть дня я провел в домашнем зале, загоняя тело до изнеможения, отчаянно пытаясь заглушить то тошнотворное чувство отчаяния, которое грозило поглотить меня.

Это последнее поражение стало вишенкой на торте года из ада.

Честно говоря, я жалел, что вернулся в школу после рождественских каникул.

Надо было оставаться в чертовой постели и заставить маму писать мне три месяца липовых больничных.

С тех пор все покатилось под откос.

Мое тело.

Мой мозг.

Мои мысли.

Меня шатало во все стороны.

И посреди личного развала я все равно думал о той, о которой думать мне было нельзя.

О Шэннон — как река, с ее полуночно-синими глазами…

— У тебя проблема, Кавана, и я устраиваю интервенцию, — прорезал мои мысли голос Гибси, из-за чего я чуть не уронил себе на горло одетый 280-фунтовый гриф.

— Мать твою, — выдавил я, успев напрячь мышцы ровно в тот момент, чтобы не задохнуться. — Не подкрадывайся так, ты, гребаный идиот. — Подняв взгляд, я увидел своего лучшего друга в дверях гаража. — Я мог себя убить.

— Ага, мог, — согласился Гибси. Разжав руки, он подошел ко мне и забрал гриф, положив его на стойки. Затем взял полотенце и бросил мне на грудь. — Не делай этого в одиночку. — Он указал на штангу, выражение лица — неодобрительное. — Это крайне безответственно.

Я обессиленно уронил голову на скамью и, сделав пару рваных вдохов, попытался заговорить:

— Ты мне сейчас лекцию о ответственности читаешь? — фыркнул я, вытираясь полотенцем. — Блядь, лицемерие прет из тебя сегодня, чувак.

— Не пытайся сбить меня с курса своей херовой болтовней, — отрезал он. — У меня планы на тебя.

— Не знаю, о чем ты, Гибс, — проворчал я, садясь и поднимаясь на ноги. — Но что бы там ни было, я не в форме.

— А мне похрен, — весело парировал Гибси. — Мы все равно идем. — Он прошел к холодильнику в углу зала и взял банку колы. — Так что иди посри, в душ и побрейся — пацаны встречают нас в Биддис в половине девятого.

Открутив крышку бутылки воды, я осушил ее и выдохнул:

— Нет. — Я был насквозь мокрый, усталый и в отвратительном настроении. — Мы не идем.

Лиам звонил мне вчера раз пять, пытаясь растопить мне сердце — так что дело было не в нем.

Дело было в том, что я стоял на краю.

Один разговор — и я бы тронулся.

— Мы идем, — парировал Гибси. — Я получил твое сообщение о том, что тренер отправил тебя домой, и скажу честно, я рад, что они наконец видят твое «все нормально, не болит» дерьмо насквозь.

— Ого, — я вскинул бровь. — Спасибо, друг.

— Не гони, — отрезал Гибси. — Ты знаешь, что я хочу, чтобы ты попал в команду в июне, как никто другой. Но не ценой постоянных травм. — Он покачал головой. — Это слишком большая цена.

— Ты не понимаешь, — пробормотал я, жалея, что вообще писал ему то сообщение.

— Возможно, и не понимаю, — согласился Гибси. — Я никогда ни во что не вкладывался так, как ты в регби, но я вижу, что ты творишь с собой. Я это вижу, Джонни.

— Да, ну, — буркнул я. — Если я не сотворю чудо — все накрылось.

— Вот почему ты идешь со мной, — заявил он. — Тебе нужно отвлечься от регби. — Он ухмыльнулся и ткнул пальцем в себя. — А кто лучший человек для этого?

— Не знаю, Гибс, — я бросил пустую бутылку в корзину и провел рукой по волосам. — Я никакой.

Это была правда.

Усталость стала нормой. Особенно в последнее время. Все болело, и настроение было отвратительным.

— Я, наверное, просто отключусь перед телеком.

— Ты гребаный робот, — заявил Гибси. — Но не сегодня.

Положив ладонь мне на плечо, он подтолкнул меня к двери гаража.

— У тебя нет утренней тренировки, никакой академии — ничего, что помешало бы тебе провести ночь с друзьями.

Я позволил ему вывести меня наружу по одной причине: я слишком устал, чтобы сопротивляться.

— Сегодня мы идем нажраться, и…— он сжал мое плечо для усиления эффекта, — ты будешь человеком. Завтра можешь снова стать своим роботизированным, скучным как промытый картофель «я».

— Я слишком болен, — пробормотал я.