Чтение онлайн

В конце января 1940 года контакты вышли на завершающую стадию; около 1 февраля англичане дали свой окончательный ответ. Как отмечал отец Ляйбер, в ходе этих контактов стороны обменялись семью письмами с каждой стороны.

Интересно отметить, как завершающее послание англичан попало на Тирпиц–Уфер. Обычно связь осуществлялась в устной форме: Мюллер передавал вопросы, а отец Ляйбер передавал ему ответы. Однако, если папа сообщал информацию Ляйберу поздно вечером, а Мюллеру рано утром надо было уезжать из Рима, отец Ляйбер записывал информацию своим каллиграфическим почерком, точно отражающим его характер, на небольшом листке бумаги. После этого он оставлял записку в гостинице «Алберго Флора», расположенной на Виа–Венето, где Мюллер в то время обычно останавливался, когда приезжал в Рим [95] .

Текст сообщения писался на довольно большом листе бумаги, а внизу в качестве подписи ставились инициалы «Р.Л.» (Роберт Ляйбер). На вопрос о том, не является ли это слишком рискованным, отец Ляйбер отвечал, что это менее опасно, чем может показаться на первый взгляд. Англичане в большинстве случаев отвечали на передаваемые им вопросы «да» или «нет» или же давали краткие ответы против номеров, под которыми стояли вопросы.

Обычно Мюллер соглашался уничтожить записку сразу же после прочтения. В данном же случае слишком многое зависело от того, какое воздействие произведет окончательный ответ англичан в Германии, поэтому желание забрать бумагу с текстом ответа с собой в Германию было слишком велико. Вначале Ляйбер оставил свою визитную карточку, на которой написал: «Сегодня О. (Осборн) виделся с шефом (папой) и сообщил ему нечто такое, что заставит тебя вернуться домой немедленно. Мы должны сегодня встретиться и поговорить». Вечером того же дня Ляйбер передал Мюллеру внушительный лист бумаги, где были изложены условия, на основе которых Англия готова вести переговоры о мире с правительством Германии, которое придет к власти после Гитлера. Помимо прочего, в верхней части этого листа наблюдательный Мюллер различил водяные знаки Ватикана, которые служили дополнительным подтверждением того, что документ является подлинным.

Правда, по одному второстепенному пункту мнения Мюллера и отца Ляйбера абсолютно расходятся; в изложении событий каждый жестко придерживается своей версии. Неоднократно беседуя с каждым из них, автор пытался привести их к какому–то согласию, но, увы, безрезультатно. Мюллер утверждал, что в данном конкретном случае отец Ляйбер уважил его просьбу и разрешил забрать эту бумагу в Германию. Отец Ляйбер столь же категорично отрицал наличие подобной договоренности [96] .

Как бы то ни было, и визитная карточка Ляйбера, и переданная им бумага были доставлены на Тирпиц–Уфер, где им весьма обрадовались. Когда Мюллер в следующий раз прибыл в Рим, он сказал Ляйберу: «Твои листки оказались очень полезными». Отца Ляйбера эти слова крайне взволновали. «Ты ведь обещал уничтожить их», – протестуя, сказал он и потребовал вернуть их обратно. Баварец ответил на это, что он отдал эти листки и у него теперь их нет. Благодаря им, сказал Мюллер, он теперь более оптимистично смотрит на перспективы того, что произойдет в Берлине: «Результаты посредничества воспринимаются в Германии как самые благоприятные. Переворот должен произойти в середине февраля». Это прозвучало столь обнадеживающе, что Ляйбер несколько успокоился. Теперь те немногие в Ватикане, которые были посвящены в эти события, стали с нетерпением ждать новостей из Германии.

А тем временем в Берлине Мюллер и Донаньи готовили итоговую докладную записку о ходе и результатах миссии в Риме, которая, как они страстно надеялись, придаст наконец руководству ОКХ ту необходимую решимость, которая там до сих пор отсутствовала.

Один из парадоксов в истории германской оппозиции состоит в том, что в результате контактов через Ватикан – которые с немецкой стороны вели люди, практически не имевшие никакого отношения к внешнеполитической деятельности и никогда ею не занимавшиеся, – от англичан был получен положительный ответ, в то время как подобные контакты, параллельно осуществлявшиеся профессиональными дипломатами, не дали никаких результатов. Одна из причин этого состоит в том, что англичане наверняка решили сконцентрировать усилия только на одном направлении и выбрали в качестве основного партнера по контактам с германской оппозицией группу, сформировавшуюся вокруг Бека. Возможно, они не знали точно имени человека, стоящего в центре заговора против нацистского режима, однако, с учетом заверений папы о том, что среди тех, с кем он имеет дело в Германии, находятся люди из высшего командного звена вермахта, об этом было не столь уж и трудно догадаться. Что же касается других представителей оппозиции, которые искали контакта с официальным Лондоном, то, хотя англичанам они и были более знакомы, чем их «заочные» партнеры из группы Бека, с кем поддерживались контакты через Ватикан, в то же время у Лондона были сомнения насчет их действительной способности осуществить в Германии государственный переворот.

С того момента, как Англия и Франция вступили в войну, Вайцзеккер стал напрямую увязывать вопрос достижения мира с вопросом свержения нацистского режима и считал необходимым выяснить, в какой степени можно рассчитывать на поддержку западных союзников в достижении этих целей. Возможность осуществить это предоставилась, когда один молодой человек, еще не находящийся на дипломатической службе, но имевший личные связи с оппозицией в германском МИДе, получил приглашение посетить Соединенные Штаты. Вайцзеккер мог использовать предоставившуюся возможность, чтобы прозондировать позиции США и Англии относительно заключения мира с правительством, которое придет к власти в Германии после Гитлера, а также сообщить англичанам и американцам о тех благоприятных возможностях и факторах, которые существовали внутри Германии и могли бы способствовать такому развитию событий.

С тех пор как сразу после войны начались обсуждения того, по каким причинам и мотивам люди вступали в ряды оппозиции, в качестве ответа на эти вопросы может быть представлена фигура Адама фон Тротта, который являлся живым воплощением и символом всего хорошего и честного, что было в Германии того времени. Именно поэтому его имя сразу приходит на ум. Высокий, симпатичный, всегда державшийся с достоинством, он был даже объектом поддразниваний со стороны своих друзей в Англии, которые говорили ему, что человек не имеет права «так хорошо смотреться». Он пользовался большим уважением с их стороны и за то, что, хотя и не производил впечатление человека простого и доступного, умел находить общий язык практически со всеми, независимо от происхождения и занимаемого положения в обществе. В 1931—1933 годах он был стипендиатом Роддса в Оксфордском университете; именно там он нашел друзей и пронес завязавшиеся еще тогда дружеские отношения через все нелегкие годы войны. Для многих из его английских друзей он был символом надежды на то, что после войны Германия действительно станет такой, о какой мечтал Тротт. «Когда мы узнали о его гибели (от рук гитлеровских палачей), – напишет позже один из них, – то почувствовали не только страшную горечь утраты от потери столь душевного и милого человека, хотя это и явилось для нас действительно страшным ударом; у нас также было ощущение, что погас луч света, который давал нам надежду на будущее».

Тротт изучал право и философию и продвигался по пути, весьма типичному для начинающих германских юристов. Однако ему предоставилась возможность учебы и стажировки за границей, в результате чего он провел шесть месяцев в США и четырнадцать – в Китае. Друзья за границей уговаривали его не возвращаться в Германию, поскольку для человека подобных взглядов – а он придерживался не просто антинацистских, а социалистических убеждений – это будет означать попасть прямиком в лапы гестапо. На это Тротт отвечал, что за рубежом и так достаточно германских иммигрантов, которые делают все, что необходимо за пределами Германии. Сейчас же необходимы люди, которые готовы работать внутри Германии, чтобы создать там единый антифашистский фронт. К тому же на него весьма угнетающее впечатление производили бытовавшие в западных странах взгляды на Германию и немцев, которые в конце концов, под влиянием войны и творимых нацистами зверств, вылились в догматическую точку зрения о так называемой «общей вине» всех немцев. «Я подозреваю, – писал он, – что некоторые из моих друзей отождествляют творящееся в Европе зло с Германией как таковой и поддерживают со мной отношения лишь потому, что я отвечаю их требованиям и представлениям относительно английского образа жизни. Я думаю, что подобный подход абсолютно неверен, и я с ним никогда не соглашусь».

Поскольку Тротт вернулся в Германию из Китая лишь в декабре 1938 года, он не принял участия в деятельности оппозиции во время первого раунда, включая период до мюнхенского соглашения, когда перспективы успеха для оппозиции выглядели особенно обещающими. Как бы стараясь компенсировать потерянное им время, Тротт с головой окунулся в работу и с огромной энергией приступил к расширению своих контактов с участниками Сопротивления, искренне стремясь сделать все возможное, отдавая все силы тому, чтобы предотвратить военную угрозу, нависшую над Европой. До сентября 1939 года, в течение восьми месяцев, он трижды посещал Англию, где встречался с такими видными деятелями, как лорд Лотиан и лорд Галифакс. В Германии он установил тесный контакт с Беком, Герделером, Шахтом, Лейшнером, а также с членами постоянно расширявшегося кружка молодых последователей Вайцзеккера в германском МИДе; причем, хотя в последнем случае с профессиональной точки зрения он был «чужаком», из–за близости взглядов он стал полноправным членом оппозиционной группы внутри МИДа.

Контакты в МИДе очень пригодились Тротту в сентябре 1939 года, когда он получил телеграмму из США с приглашением принять участие в конференции, проводимой институтом по изучению отношений в Тихоокеанском регионе, которая должна была состояться в ноябре 1939 года в Вирджиния–Бич (штат Вирджиния). Естественно, такая поездка могла состояться лишь при содействии со стороны официальных структур Германии, и этот факт вызвал в США подозрения, которые Тротту так до конца и не удалось развеять. Вайцзеккер и его сторонники расценили приглашение Тротту как подарок свыше, позволяющий им подготовить основу для тех мирных переговоров, которые они надеялись провести. Выйдя из Генуи на последнем из уходящих судов, отважный капитан которого сумел проскользнуть между английскими кораблями, осуществлявшими блокаду Гибралтара, Тротт достиг Нью–Йорка, где встречался с такими видными иммигрантами из Германии, как Курт Рицлер, Ганс Симонс и бывший канцлер Брюнинг. В этих встречах принимал участие и англичанин Джон Уилер–Беннетт, о роли которого в обсуждавшихся вопросах будет сказано ниже. В результате этих обсуждений был составлен подробный меморандум, посвященный путям установления справедливого мира с послегитлеровской Германией; этот меморандум был в значительной степени подготовлен американским публицистом германского происхождения Паулем Шеффером, а заключительная его часть была написана Троттом. К середине ноября 1939 года этот документ, пройдя соответствующие ступени иерархической лестницы, рассматривался на довольно высоком уровне в госдепартаменте США; его, в частности, читали госсекретарь США Корделл Халл, заместитель госсекретаря Самнер Уэллс и помощник госсекретаря Джордж С. Мессершмит, который считался самым авторитетным специалистом госдепартамента по Центральной Европе. По некоторым данным, Халл показал этот документ президенту Рузвельту; его первоначальная реакция была благожелательной, однако затем она изменилась в худшую сторону под влиянием члена Верховного суда Феликса Франкфуртера.

Этот юрист немного знал Тротта по Оксфорду и проявлял хроническое недоверие ко всему, что было связано с официальными кругами и структурами Германии. В письме к своему другу Дэвиду Астору, написанному перед тем, как уехать из Вашингтона, Тротт пишет о том, что его пытаются заклеймить как «умиротворителя», называя сторонником политики «умиротворения Гитлера», причем отмечает, что это делают «Феликс и его друзья». Чем бы ни мотивировались их действия и как бы к этому ни относиться, пишет он, оказалось невозможным преодолеть их подозрительность и «страстное желание создавать препятствия и блокировать» любые шаги к конструктивному сотрудничеству, которые предлагались.