Чтение онлайн

Вовсе не такова была судьба Оттоманской монархии. Громадное дерево было согнуто до земли, но лишь только прошла буря, оно снова выпрямилось со свежею силой и дало более яркую зелень. Когда Тимур совершенно очистил Анатолию, он оставил тамошние города без дворцов, без казны и без монарха; по открытой стране разбрелись орды пастухов и грабителей татарского или туркменского происхождения; эмиры снова вступили во владение странами, которые были незадолго перед тем отняты у них Баязидом; один из них разрушил из низкой мстительности его гробницу, а его пятеро сыновей скоро утратили и остатки своего наследственного достояния, занявшись внутренними раздорами. Я перечислю их имена в порядке их возраста и их подвигов. 1. Я не уверен, буду ли я рассказывать историю настоящего Мустафы или же историю самозванца, который выдавал себя за этого погибшего принца. Он сражался подле своего отца в битве при Анкаре; но когда попавшемуся в плен султану было дозволено отыскивать его сыновей, ему удалось отыскать только одного Мусу, а турецкие историки, старавшиеся из раболепия угождать торжествующей партии, высказывали убежедение, что брат Мусы затерялся в числе убитых. Если Мустафа спасся с поля сражения, то следует полагать, что в течении двенадцати лет он скрывался и от друзей и от врагов, пока не появился в Фессалии, где многочисленная партия признала его за Баязидова сына и преемника. Его первое поражение было бы и последним, если бы этот настоящий или ложный Мустафа не был спасен греками, которые возвратили ему после смерти его брата Магомета и свободу, и его владения. Его низкая душа, по-видимому, свидетельствовала о его самозванстве, и хотя в то время как он восседал на адрианопольском престоле, в его лице чтили оттоманского султана, он сделался предметом общего презрения, когда спасся оттуда бегством, был заключен в оковы и умер позорною смертью на виселице. Такие же притязания заявлялись несколькими претендентами, и, как рассказывают, тридцать человек, носивших имя Мустафы, были казнены смертью, а эти частые экзекуции дают повод думать, что турецкое правительство не было вполне уверено в гибели законного монарха. 2. После того как Баязид попался в плен, его сын Иса некоторое время владычествовал над окресностями Анкары, Синопы и Черного моря, а его послы были отпущены Тимуром с лестными обещаниями и с почетными подарками. Но царствовавший в Амасии его завистливый брат скоро лишил его и владений, и жизни, а этот исход их ссоры вызвал благочестивый намек на то, что законы Моисея и Иисуса, Исы и Мусы, были отменены более высоким авторитетом Магомета. 3. Сулейман не значился в списке турецких императоров; однако он остановил победоносное наступление монголов, а после их удаления некоторое время царствовал и в Адрианополе, и в Бурсе. На войне он был храбр, деятелен и счастлив; его мужество смягчалось милосердием, но вместе с тем он легко увлекался самонадеянностью и был склонен к невоздержанности и к лени. Он ослабил узы дисциплины при такой системе управления, которая требует, чтоб монарх держал своих подданных в постоянном страхе, так как иначе ему самому пришлось бы дрожать от страха; его пороки оттолкнули от него начальников армии и законоведов, а ежедневное пьянство, столь гнусное в монархе и в мужчине, было еще более гнусно в последователе Магомета. Сулейман был застигнут врасплох своим братом Мусой в то время, как был погружен в сон от опьянения; он бежал из Адрианополя в направлении к византийской столице, был настигнут на пути и был лишен жизни в бане, процарствовав семь лет и десять месяцев. 4. Муса унизил себя тем, что доказал свою рабскую зависимость от монголов, принявши от них свою инвеституру; его Анатолийское царство, обложенное данью, было заключено в узкие пределы, а с пришедшей в расстройство милицией и с пустой государственной казной он не был в состоянии бороться с отважными ветеранами, находившимися в распоряжении владетеля Романии. Муса, переодевшись, бежал из Бурсы, переправился через Пропонтиду в открытой лодке, пробродил некоторое время в горах Валахии и Сербии и после нескольких неудачных попыток наконец вступил на адрианопольский престол, незадолго перед тем обрызганный кровью Сулеймана. В его царствование, продолжавшееся три с половиной года, его войска одерживали победы над христианами Венгрии и Морей, но Мусу погубили природная трусость и неуместная снисходительность. Он отказался от обладания Анатолией и вслед за тем пал жертвой коварства своих министров и преобладающего влияния своего брата Мехмеда. 5. Окончательное торжество Мехмеда было справедливой наградой за его благоразумие и умеренность. До своего пленения Баязид поручил этому юноше управление Амасией, находившейся на расстоянии тридцати дней пути от Константинополя и служившей для турок оплотом против христиан трапезундских и грузинских. Тамошний замок считался, при азиатском способе вести войны, неприступным, а самый город Амасия, разделявшийся рекой Ирисом на две равные части, возвышался по обеим сторонам этой реки в форме амфитеатра и напоминал в малом размере Багдад. В своих быстрых нашествиях Тимур, как кажется, оставил без внимания этот глухой и непокорный уголок Анатолии, а Мехмед в тишине отстаивал свою независимость, стараясь ничем не раздражать завоевателя, и очистил свои владения от последних мародеров, оставленных там татарской армией. Он сам избавился от опасного соседства Исы, но во время борьбы между его более могущественными братьями его нейтралитет не был нарушен ни одним из них, и только после того как Муса одержал верх, он выступил в качестве наследника несчастного Сулеймана и в качестве мстителя за его смерть. Мехмед приобрел Анатолию по мирному договору, Романию — силой оружия, а тот солдат, который принес ему голову Мусы, был награжден как благодетель и монарха, и народа. Восемь лет своего единоличного и мирного царствования он с пользой употребил на то, чтоб загладить следы внутренних раздоров и утвердить Оттоманскую империю на более прочном фундаменте. Его последней заботой было назначение двух визирей Баязида и Ибрагима, которых он выбрал в руководители для своего малолетнего сына Мурада, и таковы были единодушие и предусмотрительность этих визирей, что они скрывали смерть императора в течение более сорока дней — до прибытия его преемника в Бурсу. В Европе возжег новую войну принц или самозванец Мустафа; первый визирь лишился и своей армии, и своей жизни, но более счастливый Ибрагим, имя и род которого до сих пор пользуются у турок почетом, прекратил жизнь последнего претендента на Баязидов престол и положил конец внутренним раздорам.

Во время этой неурядицы не только самые благоразумные из турок, но и почти все их соотечественники горячо желали объединения разрозненных частей империи, и несмотря на то что Романия и Анатолия так часто отделялись одна от другой для удовлетворения личного честолюбия правителей, они неудержимо стремились к соединению в одно целое. Эти стремления могли бы служить поучительным указанием для христианских держав, и если бы эти державы поставили союзный флот в проливе подле Галлиполи, могущество оттоманов было бы скоро уничтожено — по меньшей мере на европейском континенте. Но отделение западной церкви от восточной, а также несогласия и войны между Францией и Англией отвлекли латинов от этого благородного предприятия; они пользовались временным избавлением от опасности, не заботясь о будущем, и нередко до того увлекались минутными интересами, что помогали врагам своей религии. Генуэзская колония, поселившаяся в Фокее, на берегу Ионии, обогащалась от исключительного права торговать квасцами, а ее спокойствие под турецким владычеством было обеспечено ежегодной уплатой дани. Во время последней междоусобной войны между оттоманами отважный и честолюбивый юноша Адорно, занимавший должность генуэзского губернатора, принял сторону Мурада и взялся перевезти его армию на семи галерах из Азии в Европу. Султан отплыл с пятьюстами телохранителями на адмиральском корабле, экипаж которого был составлен из восьмисот самых храбрых франков. В руках этого экипажа находились и его жизнь, и его свобода, и мы неохотно воздаем похвалу преданности Адорно, который во время морского переезда преклонил колена перед султаном и с признательностью принял от него сложение недоплаченной дани. Они высадились на берег в виду Мустафы и города Галлиполи; две тысячи итальянцев, вооруженных копьями и боевыми секирами, помогли Мураду завладеть Адрианополем, а за эту продажную услугу было отплачено разорением фокейской торговли и колонии.

Если бы Тимур великодушно двинулся по просьбе греческого императора к нему на помощь, он имел бы право на похвалы и на признательность христиан. Но мусульманин, возбуждавший в Грузии гонение на христиан и питавший уважение к священной войне, предпринятой Баязидом, не мог питать сострадание к европейским идолопоклонникам и не был расположен оказывать им свое покровительство. Татарский монарх следовал внушениям своего честолюбия, а освобождение Константинополя было случайным последствием его предприятий. Когда Мануил сложил с себя верховную власть, он молил Бога отложить гибель церкви и империи до конца его несчастной жизни; но он едва ли надеялся, что это желание сбудется, и по возвращении из своей поездки на запад для богомолия ежеминутно ожидал известия о печальной катастрофе. Поэтому он был столько же поражен удивлением, сколько обрадован известием об отступлении, поражении и взятии в плен оттоманского императора. Мануил немедленно отплыл из находящегося в Морее Модона, вступил на константинопольский престол и отправил своего слепого соперника в обставленную всеми удобствами ссылку на остров Лесбос. Послы от Баязидова сына были скоро допущены в его присутствие, но их гордость спала, их тон был умерен, и их держало в страхе основательное опасение, что греки откроют монголам доступ в Европу. Сулейман приветствовал императора названием отца, просил о своем возведении в звание правителя Романии и обещал, что заслужит его милостивое расположение неизменной дружбой и уступкой Фессалоники вместе с важными городами, лежащими на берегах Стримона, Пропонтиды и Черного моря. Союз с Сулейманом навлек на императора вражду и мстительность Мусы; турки появились с оружием в руках у ворот Константинополя, но были отражены и на море и на суше, и если столицу не обороняли какие-нибудь наемные иноземные войска, то греки должны были удивляться своему собственному триумфу. Но вместо того чтоб поддерживать раздоры между оттоманскими владетельными князьями, Мануил из политических расчетов или из личных влечений принял сторону самого сильного из Баязидовых сыновей. Он заключил договор с Мехмедом, для военных успехов которого служил непреодолимой преградой пролив подле Галлиполи; султан был перевезен вместе со своими войсками через Босфор; в столице он нашел любезное гостеприимство, и его удачная экскурсия послужила первым шагом для завоевания Романии. Падение Константинополя замедлилось благодаря благоразумию и сдержанности завоевателя; он верно исполнял и свои собственные обязательства и обязательства Сулеймана, подчинялся требованиям признательности, не нарушал внутреннего спокойствия и назначил императора опекуном над своими двумя младшими сыновьями в тщетной надежде предохранить их этим способом от завистливого жестокосердия их брата Мурада. Но исполнение его предсмертной воли было бы оскорблением для национальной чести и для национальной религии, и диван единогласно решил, что охрана и воспитание царственных юношей не могут быть предоставлены собаке христианину. Этот отказ возбудил разномыслие на происходивших в Византии совещаниях; но над осмотрительностью престарелого Мануила одержала верх самоуверенность его сына Иоанна, и они прибегли к опасному орудию мщения, выпустив на свободу настоящего или мнимого Мустафу, который задолго перед тем был задержан в качестве пленника и заложника и на содержание которого турки ежегодно вносили пенсию из трехсот тысяч асперов. Чтоб выйти из тюрьмы, Мустафа согласился на все требования и обязался заплатить за свое освобождение уступкой ключей от Галлиполи, то есть от Европы. Но лишь только он утвердился на престоле Романии, он с презрительной улыбкой отослал назад греческих послов и благочестивым тоном заявил им, что в день суда предпочитает дать ответ в нарушении клятвы, чем в уступке неверующим мусульманского города. Тогда Мануил сделался врагом обоих соперников, из которых один оскорбил его, а другой был им оскорблен, и восторжествовавший Мурад приступил следующей весной к осаде Константинополя.

Религиозная заслуга тех, кому удалось бы завладеть столицей цезарей, привлекла из Азии массу добровольцев, желавших удостоиться мученического венца; их воинственный пыл разжигала надежда, что они найдут там богатую добычу и красивых женщин, а для честолюбия султана служили освящением присутствие и предсказание Магометова потомка Сеида Бехара, прибывшего в его лагерь верхом на муле с многочисленной свитой из пятисот последователей. Но неудача этого предсказания могла бы вызвать краску стыда на лице Сеида Бехара, если бы фанатики были доступны для стыда. Крепкие городские стены устояли против усилий двухсоттысячной турецкой армии; ее приступы были отражены вылазками греков и их иноземных наемников; старые средства обороны были противопоставлены вновь придуманным осадным машинам, а на энтузиазм того дервиша, который был унесен на небеса для беседы с Мехмедом, служило возражением легковерие христиан, видевших, как, одетая в платье фиолетового цвета, Дева Мария ходила по городскому валу и воодушевляла их мужеством. После двухмесячной осады Мурада заставило возвратиться в Бурсу восстание, которое было возбуждено коварством греков и было скоро прекращено смертной казнью невинного брата. В то время как он предпринимал со своими янычарами новые завоевания в Европе и в Азии, Византийская империя наслаждалась в течение тридцати лет раболепным и непрочным спокойствием. Мануил сошел в могилу, а Иоанну Палеологу было дозволено царствовать с условием уплачивать ежегодную дань в триста тысяч асперов и отказаться почти от всего, чем он владел за константинопольскими предместьями.

Как самые важные события в человеческой жизни зависят от личных свойств одного действующего лица, так и в деле основания и восстановления Турецкой империи главная заслуга, без всякого сомнения, должна быть приписана личным качествам султанов. Они отличались один от другого тем, что не все были в одинаковой мере одарены мудростью и добродетелями, но в период девяти царствований или двухсот шестидесяти пяти лет, с воцарения Османа до смерти Сулеймана, престол был занят, только за одним исключением, рядом воинственных и предприимчивых монархов, умевших внушать своим подданным покорность, а врагам — страх. Наследники престола воспитывались не в изнеживающей роскоши сераля, а в занятиях государственными делами и в военных лагерях; с ранней молодости их отцы поручали им управлять провинциями и командовать армиями; и хотя такое воспитание нередко бывало причиной междоусобных войн, оно, без сомнения, много способствовало той дисциплине и той энергии, которыми отличалась новая монархия. Оттоманы не могли называть себя, подобно арабским калифам, потомками или преемниками апостола Божия, а их притязания на родственную связь с татарскими ханами из рода Чингиса, как кажется, были основаны скорей на лести, чем на истине. Они были незнатного происхождения, но в умах их подданных скоро созрело непоколебимое убеждение, что им принадлежит такое священное и ненарушимое право царствовать, которого не может изгладить никакая давность и не может уничтожить никакое насилие. Султана слабого или негодного можно было свергнуть с престола и задушить, а его наследственная власть все-таки переходила к его малолетнему или слабоумному сыну, и самые отважные мятежники не осмеливались воссесть на престол своего законного государя. Между тем как непрочные азиатские династии нередко свергались с престола каким-нибудь хитрым визирем или победоносным полководцем, престолонаследие оттоманов было упрочено пятисотлетней привычкой и в настоящее время составляет один из тех основных принципов, с которыми связано самое существование турецкой нации.

Однако на характер этой нации и на ее государственное устройство имело сильное влияние одно оригинальное нововведение. Первыми подданными Османа были те четыреста семейств кочевых туркменов, которые следовали за его предками от берегов Аму-Дарьи до берегов Сангария, а равнины Анатолии до сих пор покрыты белыми и черными палатками их грубых соотечественников. Но эта первоначальная капля исчезла в массе народов, которые волей или неволей поступали в число подданных и которые под общим именем турок связаны между собой сходством религии, языка и нравов. Во всех городах от Эрзерума до Белграда это национальное название принадлежит всем мусульманам, составляющим высший и самый почетный разряд населения; но они предоставляли христианским крестьянам деревни и обработку земли, по меньшей мере в Романии. Когда управление оттоманов еще было полно энергии, сами турки были устранены от всех гражданских и военных отличий, и при помощи основанного на дисциплине воспитания был создан из рабов искусственный народ, которому было предназначено повиноваться, побеждать и властвовать. Со времен Орхана и первого Мурада султаны были убеждены, что для военной системы управления требуются при каждом новом поколении новые солдаты и что этих солдат следует искать не среди изнеженного азиатского населения, а среди отважных и воинственных европейских народов. Провинции Фракия, Македония, Албания, Болгария и Сербия сделались постоянными питомниками турецкой армии, а когда завоевания уменьшили поступавшую в распоряжение султанов пятую часть военнопленных, на христианские семьи была наложена бесчеловечная подать, заключавшаяся в том, что у них отбирали или пятого сына, или одного сына в каждые пять лет. Самых здоровых юношей, достигших двенадцатилетнего или четырнадцатилетнего возраста, силой отнимали от родителей, вносили в военные списки и с этой минуты одевали, воспитывали и содержали для государственной службы. Сообразно с тем, что обещала их внешность, их или помещали в царские школы Бурсы, Перы и Адрианополя, или поручали попечению пашей, или размещали по жилищам анатолийских крестьян. Их воспитатели заботились прежде всего о том, чтоб их научить турецкому языку; их заставляли заниматься разными физическими упражнениями, развивающими физические силы; их учили бороться, прыгать, бегать, стрелять из лука, а впоследствии из мушкетов, и, наконец, помещали их в артели и в отряды янычаров, где их приучали к строгой военной или монастырской дисциплине этого сословия. Юноши, отличавшиеся знатностью происхождения, талантами и красотой, принимались в низший разряд агиамогланов или в более почетный разряд ихогланов, из которых первые состояли на службе при дворце, а вторые — при самом монархе. Они постепенно проходили четыре школы, в которых ежедневно упражнялись под надзором белых евнухов искусству ездить верхом и метать дротики, а те из них, которые обнаруживали склонность к серьезным занятиям, изучали Коран и языки арабский и персидский. По мере того как они достигали зрелого возраста и нужных познаний, они назначались на разные военные, гражданские и даже церковные должности; чем долее они сохраняли свои места, тем более могли рассчитывать на блестящую будущность; наконец, когда они достигали периода полной зрелости, они поступали в число тех сорока ага, которые состояли при султане, возводились по его усмотрению в звание губернаторов провинций и достигали высших почестей. Учреждение такого рода удивительно хорошо приспособлялось к форме и к духу деспотической монархии. Министры и генералы были в самом строгом смысле слова рабами императора, милостям которого они были обязаны своим образованием и своими средствами существования. Когда они выходили из сераля и отпускали свои бороды в знак того, что сделались людьми, они вступали в отправление какой-нибудь важной должности, не будучи связаны ни духом какой-нибудь партии, ни узами дружбы, не имея ни родственников, ни наследников и вполне завися от того, кто возвысил их из ничтожества и кто мог из-за малейшей вины вдребезги разбить эти стеклянные статуи, как их метко называет одна турецкая пословица. В то время как они медленно и с трудом проходили все ступени школьного образования, прозорливым воспитателям было не трудно подметить особенности их характера и дарований; мужчина вступал на житейское поприще одиноко и без всяких прикрытий; его значение определялось одними личными достоинствами, и если монарх умел выбирать людей, его ничто не стесняло при выборе. Эти кандидаты на высшие должности приучались к воздержанию для того, чтоб быть способными к труду, и приучались к повиновению для того, чтоб быть способными повелевать. Войска были проникнуты таким же духом; их молчаливость и воздержанность, их терпение и скромность вызывали невольные похвалы даже из уст их христианских противников. В том, что они должны были побеждать, не мог сомневаться тот, кто сравнил бы дисциплину и военную подготовку янычаров с наследственной гордостью и самостоятельностью рыцарей, с невежеством новобранцев, с мятежным нравом ветеранов, с невоздержанностью и бесчинством, которыми так долго была заражена европейская армия.

Греческая империя и соседние с ней царства могли бы спастись только при помощи какого-нибудь нового оружия или при помощи такого открытия в военном искусстве, которое доставило бы им решительное превосходство над турками. Оружие этого рода находилось у них под рукой, и такое открытие было сделано в ту минуту, когда решалась их судьба. Китайские или европейские химики нашли случайно или путем тщательных исследований, что смесь селитры, серы и древесного угля производит от одной искры огня страшный взрыв. Скоро было замечено, что если эту силу сосредоточить в крепкой трубе, то из этой трубы можно будет метать каменные и железные ядра с непреодолимой и разрушительной стремительностью. Сомнительные предания и двусмысленные выражения писателей не позволяют нам с точностью определить время, когда был изобретен и введен в употребление порох, но не подлежит сомнению, что с ним были знакомы раньше половины четырнадцатого столетия и что прежде конца этого столетия артиллерия была в употреблении в битвах и в осадах, на море и на суше, в Германии, в Италии, в Испании, во Франции и в Англии. Вопрос о том, которое из этих государств стало употреблять порох прежде всех других, не имеет большой важности; ни одно из них не могло извлекать особых выгод из более раннего или более близкого знакомства с новым изобретением, и введение этого усовершенствования не изменило прежнего уровня их могущества и военного искусства. Это открытие не могло долго оставаться исключительным достоянием христиан; с ним скоро познакомили турок измена вероотступников и самолюбивая политика соперников, а у султанов было достаточно здравого смысла для того, чтобы воспользоваться искусством христианских инженеров, и достаточно денег для того, чтоб вознаграждать их за труд. Генуэзцев, которые перевезли Мурада в Европу, можно винить в том, что они познакомили его с этим изобретением, и есть основание полагать, что именно они и отливали и наводили те пушки, которые он употреблял в дело при осаде Константинополя. Правда, этот первый опыт оказался неудачным; но в войнах того времени перевес обыкновенно был на стороне пушек, которые большей частью употреблялись в дело теми, кто нападал; равновесие между средствами нападения и средствами обороны было нарушено, и этой грозной артиллерией стали громить городские стены и башни, которые были построены лишь с той целью, чтоб они могли устоять против менее сильных военных машин, употреблявшихся в древности. Венецианцев нельзя было упрекать в том, что они познакомили с употреблением пороха султанов египетского и персидского, которые были их союзниками в борьбе с оттоманами; тайна скоро огласилась до самых оконечностей Азии, и на долю европейцев осталась только та выгода, что они могли одерживать легкие победы над дикарями Нового Света. Если сравнить быстрое распространение этого зловредного изобретения с медленным и требующим стольких усилий распространением здравых понятий, наук и мирных искусств, то философу придется — сообразно с его характером — или хохотать, или плакать над безрассудством человеческого рода.

ГЛАВА LXVI

Восточные императоры обращаются за помощью к папам. — Поездки Палеологов Иоанна Первого, Мануила и Иоанна Второго на Запад. — Соединение церквей греческой и римской, предложенное на Базельском соборе, утверждено в Ферраре и во Флоренции. — Положение литературы в Константинополе. — Ее возрождение в Италии при содействии греческих выходцев. — Любознательность и соревнование латинов. 1339-1500 г.г.

В течение последних четырехсот лет владычества греческих императоров их дружелюбные или неприязненные отношения к папе и к латинам могли служить термометром их благосостояния или стесненного положения и указанием возвышения или упадка варварских династий. Мы уже видели, что, когда турки из рода Сельджука стали покорять азиатские провинции и угрожать Константинополю, смиренные послы Алексея явились на соборе в Пьяченцу для того, чтоб просить защиты у общего отца всех христиан. Лишь только французским пилигримам удалось оттеснить султана из Никеи в Иконий, греческие монархи снова почувствовали или перестали скрывать ненависть и презрение к западным раскольникам и тем ускорили первое падение своей империи. Эпоха монгольского нашествия отмечена скромным и человеколюбивым тоном, которым выражался Иоанн Ватацес. После того как Константинополь был отнят у латинов, трон первого Палеолога был окружен внешними и внутренними врагами; пока меч Карла висел над его головой, он с низостью заискивал милостивого расположения римского первосвященника и приносил минутной опасности в жертву и свою религию, и свои добродетели, и любовь своих подданных. После смерти Михаила и сам монарх и его народ стали отстаивать независимость своей церкви и чистоту своего символа веры; Андроник Старший и не боялся латинов, и не любил их; когда он был доведен до крайне бедственного положения, его гордость служила охраной для его суеверий и он не мог без нарушения приличий отвергать в своих преклонных летах те православные убеждения, которые с такой твердостью высказывал в своей молодости. Его внук Андроник Младший был более раболепен и по своему характеру, и по своему положению, и завоевание Вифинии турками побудило его искать мирского и духовного союза с западными монархами. После пятидесятилетнего разрыва и молчания к папе Бенедикту Двенадцатому был отправлен в качестве тайного агента монах Варлаам, а данные Варлааму лукавые инструкции, как кажется, были написаны мастерскою рукой высшего придворного служителя. “Святейший отец (так приказано было ему выражаться), император не менее вас самих желает соединения двух церквей; но в этом деликатном деле он не должен унижать своего собственного достоинства и не должен оскорблять предрассудков своих подданных. Есть два пути к объединению — насилие и убеждение. Бесполезность насилия уже была доказана на опыте, так как латинам удалось овладеть империей, но не удалось овладеть умами греков. Путь убеждения хотя и более медлен, но ведет к более верным и более прочным результатам. Депутация из тридцати или сорока наших богословов, вероятно, сошлась бы с богословами Ватикана в любви к истине и в тождестве верований; но после ее возвращения домой какую пользу принесло бы такое соглашение или какая была бы за него награда? — негодование соотечественников и упреки ослепленного и упрямого народа. Однако этот народ привык уважать вселенские соборы, которыми установлены догматы нашей веры; если же он отвергает изданные в Лионе декреты, то это потому, что на том самоправном собрании не были ни выслушаны, ни допущены к участию представители восточных церквей. Для нашей благотворной цели было бы полезно и даже необходимо отправить в Грецию осмотрительно выбранного легата для того, чтоб он сговорился с патриархами константинопольским, александрийским, антиохийским и иерусалимским и с помощью их подготовил созвание свободного и вселенского собора. Но в настоящую минуту (продолжал хитрый агент) турки поставили империю в опасное положение, завладев четырьмя самыми большими городами Анатолии. Христианские жители этих городов выразили желание снова поступить под управление своего законного государя и возвратиться в лоно своей церкви; но военных сил и доходов императора недостаточно для их освобождения, и надо, чтоб вслед за римским легатом или впереди его шла армия франков, которая выгонит неверующих и откроет путь к Святому Гробу”. На случай, если бы недоверчивые латины потребовали какого-нибудь ручательства за искренность греков или какого-нибудь предварительного доказательства их искренности, у Варлаама был готов убедительный и разумный ответ: 1. “Только вселенский собор может довершить объединение церквей; но такой собор не может быть созван, пока не будут освобождены от магометанского ига три восточных патриарха и множество епископов. 2. Греков восстановил против латинов длинный ряд угнетений и обид; их следует примирить с латинами каким-нибудь доказательством братского расположения, оказанием какой-нибудь действительной помощи, которая подкрепила бы авторитет и аргументы императора и приверженцев объединения. 3. Если бы и оказалось невозможным устранить некоторые различия в верованиях и обрядах, то все-таки не следовало забывать, что греки — последователи Христа, а турки — общие враги всех, кто носил название христиан. Жителям Армении, Кипра и Родоса также грозила опасность, и французские принцы доказали бы свое благочестие, если бы обнажили свой меч на общую защиту религии. 4. Даже если бы на подданных Андроника смотрели как на самых гнусных раскольников, еретиков и язычников, все-таки западные державы должны бы были из политической предусмотрительности постараться приобрести полезного союзника, поддержать приходящую в упадок империю, которая прикрывает Европу, и скорей соединиться с греками против турок, чем выжидать соединения турецких армий и сокровищ с войсками и сокровищами завоеванной Греции”. Доводы, предложения и просьбы Андроника были отклонены с холодным и надменным равнодушием. Короли Франции и Неаполя уклонились от опасностей и славы Крестового похода; папа отказался созвать новый собор для рассмотрения старых догматов веры, а из уважения к устарелым притязаниям латинского императора и латинского духовенства сделал на своем ответе восточному императору следующую оскорбительную надпись: “Модератору греков и тем, которые называют себя патриархами восточных церквей”. Для такого посольства трудно бы было выбрать менее благоприятную минуту и менее благоприятный личный характер папы. Бенедикт Двенадцатый был тупоумный мужик, которого постоянно тревожили сомнения и который был погружен в пьянство и леность; его гордость могла обогатить папскую тиару третьей короной, но он был неспособен управлять ни государством, ни церковью.

После смерти Андроника греки были заняты междоусобной войной и потому не могли помышлять о единении всех христиан. Но лишь только Кантакузин одолел и помиловал своих врагов, он поспешил оправдать в общественном мнении или хоть сколько-нибудь загладить то, что ввел турок в Европу и выдал свою дочь замуж за мусульманского принца. Два государственных сановника и латинский переводчик отправились от его имени к римскому у двору, который переехал в Авиньон на берега Роны, где оставался в течение семидесяти лет; они объяснили папе, что тяжелая необходимость принудила императора вступить в союз с бусурманами, и произнесли, по данному им приказанию, благовидные и назидательные слова: “уния” и “Крестовый поход”. Преемник Бенедикта папа Климент Шестой оказал им гостеприимство и почет, признал невинность их государя, пожалел о его затруднительном положении, похвалил его великодушие и выказал близкое знакомство с положением греческой империи и с происходившими в ней переворотами; эти сведения он почерпнул из добросовестных рассказов одной савойской дамы, находившейся в свите императрицы Анны. Хотя Климент и не отличался добродетелями духовной особы, он был одарен свойственными монархам великодушием и склонностью к роскоши, и с одинаковой щедростью раздавал и бенефиции и царства. В его царствование Авиньон сделался центром роскоши и удовольствий; в своей молодости он превосходил даже баронов своей нравственною распущенностью, а когда он сделался папой, его дворец и даже спальню украшали или грязнили своими посещениями его фаворитки. Войны между Францией и Англией не позволяли думать о святом предприятии, но тщеславию папы льстила эта блестящая мысль, и греческие послы возвратились домой вместе с командированными папой двумя латинскими епископами. Когда они прибыли в Константинополь, император восхищался благочестием и красноречием папских нунциев, а нунции восхищались благочестием и красноречием императора; на своих частых совещаниях они осыпали друг друга похвалами и обещаниями, которые доставляли удовольствие обеим партиям, но не могли ввести в заблуждение ни ту ни другую. “Мне очень нравится (говорил благочестивый Кантакузин) проект нашей священной войны; она увеличит мою славу и будет полезна для христианства. Мои владения откроют свободный пропуск для французских армий; мои войска, мои галеры и мои сокровища будут посвящены на служение общему делу, и счастлива будет моя судьба, если я заслужу и получу венец мученика. Я не в состоянии выразить словами, как горячо желал бы соединить разрозненные члены Христовой церкви. Если бы моя смерть могла этому способствовать, я охотно отдал бы мой меч и подставил бы под него мою голову; если бы такой духовный феникс мог восстать из моего праха, я сам воздвиг бы для себя костер и зажег бы его моими собственными руками”. Тем не менее греческий император позволил себе заметить, что те догматы веры, которые были причиной разделения церквей, были введены высокомерием и опрометчивостью латинов; он порицал раболепный и самовольный образ действий первого Палеолога и решительно заявил, что подчинит свою совесть не иначе, как постановлениям свободного и вселенского собора. “Теперешние обстоятельства (продолжал он) не позволяют ни папе, ни мне собраться в Риме или в Константинополе; но можно бы было выбрать какой-нибудь приморский город на границе двух империй, собрать там епископов и просветить умы восточных и западных верующих”. Нунции, по-видимому, остались довольны этим предложением, а Кантакузин притворно оплакивал неисполнение своих надежд, которые были скоро разрушены смертью Климента и совершенно иными влечениями его преемника. Его собственная жизнь еще долго не прекращалась, но он окончил ее внутри монастырских стен, откуда этот смиренный монах мог влиять на образ действий своего питомца и на управление империей только своими молитвами.

Однако этот питомец, называвшийся Иоанном Палеологом, был более всех других византийских монархов расположен верить и повиноваться пастырю западной церкви. Его мать Анна Савойская получила святое крещение в лоне латинской церкви; ее брак с Андроником принудил ее переменить имя, одежду и культ, но ее сердце по-прежнему принадлежало ее родине и ее религии; она руководила как воспитанием своего сына, так и его действиями, когда он сделался мужчиной если не по уму, то, по меньшей мере, по росту, и стал царствовать. Когда он избавился от своих врагов и снова вступил на престол, турки еще владычествовали на Геллеспонте, сын Кантакузина еще держался с оружием в руках в Адрианополе, а Палеолог не мог полагаться ни на самого себя, ни на свой народ. По совету своей матери и в надежде получить иноземную помощь он отказался от прав, принадлежащих церкви и государству, и втайне переслал папе через одного итальянского агента раболепный документ, подписанный красными чернилами и скрепленный золотою печатью. Первая статья этого договора состояла из клятвы в преданности и покорности Иннокентию Шестому и его преемникам — верховным первосвященникам римской и католической церкви. Император обещал принимать с должным почетом их легатов и нунциев, отвести дворец для их резиденции и церковь для их богослужения и отдать своего второго сына Мануила в залог своей искренности. За эти уступки он просил как можно скорее прислать подкрепления из пятнадцати галер с пятьюстами рыцарями и тысячью стрелками для того, чтоб защищать его от христианских и магометанских врагов. Палеолог обязывался наложить такое же духовное иго на свое духовенство и на своих подданных; но так как следовало ожидать сопротивления со стороны греков, то он предлагал два способа преодолеть это затруднение — подкуп и воспитание. Легату было предоставлено право раздавать вакантные бенефиции тем лицам духовного звания, которые подпишутся под ватиканским символом веры; для того чтоб познакомить константинопольское юношество с латинским языком и с латинскими доктринами, были основаны три школы и имя наследника престола Андроника было поставлено во главе списка учеников. Палеолог заявил, что если не достигнет цели ни убеждением, ни силой, он сочтет себя недостойным царствовать, передаст папе всю свою царскую и отеческую власть и уполномочит Иннокентия руководить семейством, управлением и бракосочетанием своего сына и преемника. Но этот договор не был приведен в исполнение и не был опубликован; римские галеры существовали только в воображении монарха точно так же, как и покорность греков, и только благодаря тайне, которою был покрыт договор, император избежал позора такого бесплодного унижения.

Над его головой скоро разразилась буря турецкого нашествия; после утраты Адрианополя и Романии он оказался запертым в своей столице в качестве вассала высокомерного Мурада и в унизительной надежде, что этот варвар поглотит его после всех других. В этом позорном положении Палеолог решился отплыть в Венецию и броситься к стопам папы; он был первый византийский монарх, посетивший незнакомые западные страны; однако только там мог он искать утешения и помощи, а его появление в священной коллегии было менее унизительно для его достоинства, чем его появление в оттоманской Порте. В ту пору римские первосвященники только что возвращались после долгого отсутствия из Авиньона на берега Тибра; Урбан Пятый, отличавшийся кротким и добродетельным характером, поощрял или разрешил благочестивую поездку греческого монарха и мог гордиться тем, что в течение одного и того же года принимал в Ватикане два царственных призрака, изображавших в своем лице величие Константина и Карла Великого. Во время этого унизительного визита константинопольский император, утративший все свое тщеславие под влиянием своего бедственного положения, зашел в выражениях своей покорности на словах и на деле за пределы того, чего можно было ожидать. Он был подвергнут предварительному испытанию и в присутствии четырех кардиналов признал в качестве истинного католика верховенство папы и двойное исхождение Святого Духа. После того как он исполнил этот обряд очищения, его допустили на публичную аудиенцию в храм св. Петра; окруженный кардиналами, Урбан восседал на своем троне; после трех коленопреклонений греческий монарх поцеловал у святого отца ногу, руки и, наконец, рот; папа отслужил в его присутствии обедню, дозволил ему вести своего мула за узду и угостил его роскошным обедом в Ватикане. С Палеологом обходились дружески и с почетом; однако между императорами восточным и западным соблюдалось некоторое различие и первому из них не было дано право читать нараспев Евангелие вместо диакона. В пользу этого новообращенного Урбан постарался снова воспламенить религиозное рвение французского короля и других западных монархов, но они были совершенно равнодушны к тому, что касалось общей пользы, и были заняты только домашними распрями. Свою последнюю надежду император возложил на Иоанна Гауквуда, или Акуто, который во главе отряда авантюристов, называвшегося белым братством, опустошал Италию на всем пространстве от Альпов до Калабрии, продавал свои услуги тем, кто в них нуждался, и навлек на себя отлучение от церкви тем, что пускал из лука стрелы в папскую резиденцию. На ведение переговоров с этим разбойником папа дал особое разрешение, но Гауквуду не доставало сил или мужества для такого предприятия, а для Палеолога, быть может, было счастьем то, что он не получил ожидаемой помощи, которая стоила бы ему дорого, не достигла бы цели и могла сделаться для него опасной. Разочарованный грек приготовился к отъезду, но даже на возвратном пути он был задержан крайне унизительным препятствием. При проезде через Венецию он занял там большие суммы денег за громадные проценты; но его денежный сундук был пуст, его кредиторы были нетерпеливы, и он был задержан в качестве самого верного обеспечения уплаты долга. Его старший сын Андроник, исполнявший в Константинополе обязанности регента, неоднократно получал от императора настоятельное приказание истощить все ресурсы, даже обобрать церкви для того, чтоб избавить отца от плена и позора. Но этот бесчувственный юноша был равнодушен к несчастью своего отца и втайне радовался его задержанию; государство было бедно, духовенство было неподатливо, а в оправдание такого равнодушия и такой мешкотности нетрудно было подыскать и кое-какие религиозные соображения. За такую непростительную небрежность регент получил строгий выговор от своего благочестивого брата Мануила, который немедленно продал или заложил все, что имел, отплыл в Венецию, освободил своего отца и отдал самого себя в залог за его долг. По возвращении в Константинополь Палеолог и в качестве отца, и в качестве императора отблагодарил каждого из своих двух сыновей по их заслугам; но благочестивая поездка в Рим не изменила к лучшему ни верований, ни нравов предававшегося лени Палеолога, а его вероотступничество или его обращение в истинную веру, не имевшее никаких ни духовных, ни мирских последствий, было скоро позабыто и греками и латинами.