Чтение онлайн

Через тридцать лет после возвращения Палеолога из Италии его сын и преемник Мануил предпринял по таким же мотивам, но в более широких размерах, поездку на Запад. В одной из предшествующих глав я говорил о его договоре с Баязидом, о нарушении этого договора, об осаде или блокаде Константинополя и о прибытии французских подкреплений под начальством отважного Бусико. Мануил обращался к латинским монархам за помощью через своих послов, но его уверили, что личное присутствие несчастного монарха способно разжалобить самых грубых варваров и вызвать от них содействие, а советовавший предпринять эту поездку маршал подготовил прием византийскому монарху. Страна была во власти турок, но морской переезд в Венецию был беспрепятствен и безопасен; Италия приняла Мануила как первого или, по меньшей мере, как второго из христианских монархов; он внушал сострадание, потому что в нем видели поборника христианской религии, а достоинство, с которым он себя вел, не дозволило этому состраданию перейти в презрение. Из Венеции он отправился в Падую и в Павию, и даже тайный союзник Баязида герцог Миланский доставил ему почетный конвой до самой границы своих владений. На французской границекомандированные королем должностные лица приняли на себя все заботы о его особе, о его путешествии и о его путевых издержках, а в находящийся вблизи от столицы Шарантон выехали к нему навстречу верхами и в полном вооружении две тысячи самых богатых граждан. У ворот Парижа его приветствовали канцлер и парламент; затем Карл Шестой, сопровождаемый принцами своего дома и своими вельможами, радушно обнял своего собрата. Константинова преемника одели в белую шелковую одежду и посадили верхом на белого как молоко коня; эта последняя подробность имела важное значение во французском придворном этикете; белый цвет считался символом верховной власти, а германский император во время своего последнего пребывания в Париже высокомерно потребовал этого отличия, но, получив решительный отказ, был принужден довольствоваться черным конем. Мануилу отвели помещение в Лувре; празднества и балы сменялись одни другими, и французы изощряли свою любезность на то, чтоб выставлять напоказ свою роскошь и развлекать скорбь императора банкетами и охотой; ему дозволили пользоваться его собственной часовней, а язык, обряды и одеяния греческого духовенства поражали удивлением сорбоннских богословов и, быть может, производили между ними скандал. Но при самом поверхностном знакомстве с положением королевства император должен был прийти к убеждению, что было бы напрасно ожидать существенной помощи от Франции. Хотя у несчастного Карла и бывали такие минуты, когда к нему возвращался рассудок, но он беспрестанно снова впадал в бешенство и в беспамятство; его брат герцог Орлеанский и его дядя герцог Бургундский попеременно захватывали в свои руки бразды правления и своим пагубным соперничеством подготовили междоусобную войну. Первый из них был пылкий юноша, проводивший жизнь в роскоши и любовных похождениях; последний был отец того графа Иоанна Неверского, который был незадолго перед тем выкуплен из турецкого плена, и хотя бесстрашный сын с нетерпением желал отомстить за свое поражение, более благоразумный отец не желал вовлекаться в новые расходы и опасности. Когда Мануил насытил любопытство французов и, быть может, успел им надоесть, он решился посетить соседний остров. На пути из Дувра в Лондон ему было оказано в Кентербери почтительное гостеприимство настоятелем и монахами св. Августина, а в Блакгеде, окруженный своими придворными, король Генрих Четвертый сам приветствовал греческого героя (я выражаюсь словами нашего древнего историка) и в течение нескольких дней оказывал ему в Лондоне почет, подобающий восточному императору. Но положение Англии было еще менее благоприятно для замыслов о священной войне, чем положение Франции. В том самом году наследственный монарх был свергнут с престола и лишен жизни; царствовавший в ту пору король был счастливый узурпатор, который был наказан за свое честолюбие недоверием к окружающим и угрызениями совести, и Генрих Ланкастерский не мог ни сам удалиться, ни удалить свои войска от трона, который беспрестанно потрясали заговоры и восстания. Он скорбел об участи константинопольского императора, ценил его личные достоинства и устраивал в честь его празднества; но если английский монарх и согласился поступить в число крестоносцев, то он сделал это только для того, чтоб удовлетворить своих подданных, и, быть может, для того, чтоб успокоить свою совесть притворным намерением взяться за такое святое дело. Осыпанный подарками и почестями, Мануил возвратился в Париж и после двухлетнего пребывания на Западе направился через Германию и Италию в Венецию; оттуда он отплыл в Морею, где стал спокойно дожидаться момента своей гибели или своего спасения. Однако он избегнул позорной необходимости публично или втайне торговать своей религией. Латинскую церковь раздирал раскол: папы римский и авиньонский оспаривали один у другого право владычества над европейскими королями, народами и университетами, а император из желания снискать дружбу обеих партий воздерживался от всяких сношений с бедными и непопулярными соперниками. Время его путешествия совпало с юбилейным годом, но он проехал через Италию, не попытавшись получить или заслужить полную индульгенцию, которая заглаживает грехи верующих или избавляет их от необходимости покаяния. Римский папа оскорбился этим пренебрежением, обвинил императора в неуважении к одному изображению Христа и обратился к итальянским владетелям с советом не оказывать никакой помощи этому упорному еретику.

В эпоху Крестовых походов греки с удивлением и с ужасом взирали на поток переселенцев, непрерывно вытекавший из неведомых западных стран. Посещение этих стран их последними императорами отдернуло завесу и раскрыло перед их взорами могущество европейских народов, которых они с тех пор уже не осмеливались клеймить названием варваров. Наблюдения как самого Мануила, так и сопровождавших его более внимательных наблюдателей, были записаны одним современным византийским историком. Я соберу в одно целое и вкратце изложу его отрывочные замечания, так как для читателя будет интересно и, быть может, даже поучительно познакомиться с этим грубым очерком Германии, Франции и Англии, с древней и новой историей которых мы теперь так хорошо знакомы. 1. Германия (пишет грек Халкокондил) — обширная страна между Веной и океаном; она простирается (какое странное географическое указание) от Праги в Богемии до реки Тартесса и до Пиренейских гор. Ее почва довольно плодородна, хотя не производит ни винных ягод, ни маслин; воздух там здоровый; туземцы крепкого и здорового телосложения, и эти холодные страны редко страдают от моровой язвы и от землетрясений. После скифов и татар германцы — самый многочисленный из всех народов; они храбры и терпеливы, и если бы они были соединены под властью одного вождя, их могущество было бы непреодолимо. Они получили от папы право выбирать римского императора, и никакой другой народ не питает более искренней привязанности к религии латинского Патриарха и не обнаруживает более усердной готовности повиноваться ему. Большая часть страны разделена между князьями и прелатами, но Страсбург, Кельн, Гамбург и более двухсот вольных городов управляются разумными и справедливыми законами, установленными по общему желанию в видах общей пользы. У них и в мирное, и в военное время часто случаются дуэли, или единоборства, между пешими бойцами; они отличаются своим превосходством во всех механических искусствах и могут похвастаться изобретением пороха и пушек, с которым уже познакомились почти все народы. 2. Французское королевство тянется на протяжении более пятнадцати или двадцати дней пути между Германией и Испанией и от Альп до Британского океана; в нем много цветущих городов, а между этими городами Париж, служащий резиденцией для короля, превосходит все остальные богатством и роскошью. Немало принцев и знатных особ поочередно дежурят в его дворце и признают его своим государем; самые могущественные между ними — герцоги Бретанский и Бургундский; этот последний владеет богатой провинцией Фландрией, гавани которой посещаются кораблями и торговцами и из нашего отечества, и из самых отдаленных стран. Французы — древний и богатый народ; своим языком и нравами они хотя и отличаются от итальянцев, но имеют некоторое с ними сходство. Они до такой степени гордятся императорским титулом Карла Великого, своими победами над арабами и подвигами своих героев Оливье и Роланда, что считают себя первым из западных народов; но эта безрассудная гордость была недавно унижена несчастным исходом их войны с англичанами, живущими на Британском острове. 3. Британия лежит на океане, напротив берегов Фландрии; ее можно считать или за один остров, или за три острова, связанные между собою общими интересами, одинаковыми нравами и одним для всех правительством. Она имеет в окружности пять тысяч стадий; вся страна усеяна городами и селениями; хотя в ней вовсе не растет виноград и мало плодовых деревьев, она изобилует рожью и ячменем, медом и шерстью, а ее жители выделывают в большом количестве суконные материи. Главный город острова Лондонможет по своей многолюдности и по своему могуществу, по своему богатству и роскоши заявлять притязание на первенство между всеми западными городами. Он лежит на широкой и быстрой реке Темзе, которая на расстоянии тридцати миль от него впадает в Галльское море, а благодаря ежедневным морским приливам и отливам торговые суда могут безопасно и входить в эту гавань, и выходить из нее. Король стоит во главе могущественной и буйной аристократии; его главные вассалы владеют своими поместьями по наследственному и неотъемлемому праву, а законы устанавливают и пределы королевской власти, и обязанности вассалов. Королевство нередко бывало жертвою иноземных завоевателей и внутренних восстаний; но туземцы храбры и отважны, славятся своими воинскими доблестями и победоносны в войнах. Форма их щитов заимствована от итальянцев, а форма их мечей — от греков; употребление длинного лука доставляет англичанам решительное преимущество над их противниками. Их язык не имеет сходства с теми, на которых говорят жители континента; по привычкам домашней жизни их нелегко отличить от их соседей французов; но самую странную черту в их нравах составляет их пренебрежение к супружеской чести и к женскому целомудрию. Когда они посещают друг друга, гостеприимство выражается прежде всего в том, что гостя целуют жена и дочери хозяина дома; между друзьями жены даются и берутся взаймы без всякого стыда, а островитяне вовсе не возмущаются такими странными отношениями и их неизбежными последствиями. Так как мы хорошо знакомы с обычаями древней Англии и вполне уверены в целомудрии наших матерей, то мы можем смеяться над легковерием или приходить в негодование от несправедливости греческого историка, который, должно быть, принял скромное приветствие за преступный поцелуй. Но его легковерие и его несправедливость преподают нам важный урок — они заставляют нас не полагаться на рассказы путешественников об отдаленных странах и считать за вымыслы те факты, которые не согласуются с законами природы и с народным характером.

После своего возвращения в Константинополь и после одержанной Тимуром победы Мануил царствовал много лет в благоденствии и спокойствии. Пока сыновья Баязида искали его дружбы и не беспокоили его владений, он довольствовался национальной религией и употреблял часы досуга на сочинение в ее защиту двадцати богословских диалогов. Появление византийских послов на Констанцком соборе свидетельствовало об усилении как турецкого влияния, так и влияния латинской церкви; завоевания султанов Мехмеда и Мурада примирили императора с Ватиканом, а осада Константинополя едва не вовлекла его в признание двойного исхождения Святого Духа. Когда Мартин Первый, избавившись от всяких соперников, вступил на престол св. Петра, между Востоком и Западом завязались дружелюбные сношения посредством писем и посольств. С одной стороны — честолюбие, а с другой — стесненное положение заставляли выражаться одинаково приличным языком, который отзывался кротостью и человеколюбием; хитрый грек выражал желание женить своих шестерых сыновей на итальянских принцессах, а не менее хитрый римлянин отправил в Константинополь дочь маркиза Монферратского в сопровождении знатных девиц в надежде, что они смягчат своей красотой упорство еретиков. Однако людям прозорливым было нетрудно заметить, что под маской религиозного рвения все было фальшиво и при константинопольском дворе, и в константинопольской церкви. Сообразно с тем, усиливалась ли опасность или ослабевала, император делал то шаг вперед, то шаг назад, то уполномочивал своих министров на ведение переговоров, то уничтожал эти полномочия и отклонял настоятельные требования окончательного ответа, ссылаясь на необходимость предварительно выслушать мнения своих патриархов и епископов и на невозможность собрать тех и других в такое время, когда турецкая армия стояла у ворот его столицы. Из происходившей по этому предмету официальной переписки видно, что греки настаивали на последовательном исполнении трех условий — присылки подкреплений, созвания собора и затем соединения церквей, а латины отклоняли второе из этих условий и соглашались на первое только с той оговоркой, что оно будет последствием исполнения третьего условия и добровольной за него наградой. Впрочем, мы в состоянии раскрыть самые сокровенные замыслы Мануила, так как он изложил их в одной интимной беседе без всяких хитростей или притворства. На склоне своих лет император взял в соправители своего старшего сына Иоанна Палеолога Второго и возложил на него большую часть правительственных забот. В присутствии только своего любимого камергера, историка Франца, он однажды объяснил своему соправителю и преемнику те принципы, которыми он руководствовался в своих переговорах с папой. “Наш последний ресурс против турок”, — говорил Мануил, — “их опасение, что мы вступим в союз с латинами, и страх, который им внушают воинственные западные народы, способные нас защитить, а их истребить. Всякий раз, как басурманы будут угрожать вам, указывайте им на эту опасность. Предлагайте созвание собора, совещайтесь на счет способов осуществить это намерение, но постоянно затягивайте переговоры и уклоняйтесь от созвания собора, который не может доставить нам ни духовной, ни мирской пользы. Латины высокомерны; греки упрямы; ни та, ни другая сторона не согласится на уступки и не отречется от своих верований, и попытка полного объединения упрочит раскол, поселит вражду между двумя церквами и оставит нас без всякой надежды на спасение и без всякой защиты на произвол варваров”. Эти полезные наставления не понравились юноше; он встал и молча удалился, а благоразумный монарх посмотрел на меня (продолжает Франц) и продолжал так: “Мой сын считает себя великим человеком и героем, но увы! наше жалкое время не доставляет никакого поприща для геройства или для величия. Его отвага была бы уместна в более счастливые времена наших предков, а при нашем теперешнем положении нужен такой император, который осмотрительно оберегал бы последние остатки нашего наследственного достояния. Я хорошо помню, какие блестящие надежды он возлагал на наш союз с Мустафой, и я сильно опасаюсь, что его опрометчивая храбрость будет причиной гибели нашего рода и что даже религия может ускорить наше падение”. Однако благодаря своей опытности и своему влиянию Мануил сохранял мир и уклонялся от созвания собора до конца своей жизни; он умер на семьдесят восьмом году от роду в монашеской одежде, разделив свою дорогую движимость между своими детьми и бедняками, между своими докторами и любимыми служителями. Второй из его шести сыновей, Андроник, получил в удел княжество Фессалонику и умер от проказы вскоре после того, как продал этот город венецианцам и как им окончательно завладели турки. Благодаря счастливой случайности к империи был снова присоединен Пелопоннес или Морея, а в более счастливую эпоху своего царствования Мануил укрепил узкий перешеек на протяжении шести миль каменною стеной и стапятьюдесятью тремя башнями. Стена была разрушена при первом напоре оттоманов; плодоносный полуостров мог бы считаться достаточным для четырех младших братьев Феодора и Константина, Димитрия и Фомы; но они истощили остатки своих сил во внутренних раздорах, и те из них, которые не имели успеха, были вынуждены жить в зависимости в византийском дворце.

Старший сын Мануила, Иоанн Палеолог Второй, был признан после смерти своего отца единственным императором греков. Он прежде всего занялся разводом со своей женой и новым вступлением в брак с трапезундской принцессой; красота была, по его мнению, главным достоинством в императрице, а духовенство преклонилось перед его решительным заявлением, что если оно не согласится на развод, он удалится в монастырь и предоставит престол своему брату Константину. Первая и единственная победа Палеолога была одержана над евреем, которого он обратил в христианскую веру после продолжительных и ученых споров, и эта достопамятная победа была тщательно занесена в летописи его времени. Но он снова взялся за проект соединения восточной церкви с западной и, как кажется, искренно согласился на предложение съехаться с папой на вселенском соборе, который предполагалось созвать по ту сторону Адриатического моря. Мартин Пятый поддерживал этот опасный замысел, а его преемник Евгений относился к нему равнодушно; наконец после томительных переговоров император получил приглашение от собрания, отличавшегося новым характером, — от независимых базельских прелатов, называвших себя представителями и судьями католической церкви.

Римский первосвященник вступился за свободу церкви и отстоял ее; но одержавшее эту победу духовенство скоро подверглось тирании своего избавителя, который благодаря своему священному характеру был недосягаем для того оружия, которое оказалось таким острым и так хорошо достигавшим своей цели в борьбе со светскою властью. Право избрания, служившее для духовенства великой хартией свободы, папа уничтожал при помощи апелляций; он парализовал это право путем временного назначения на церковные должности, или так называемых комменд, путем назначения на должности с правом передачи их по наследству и при помощи предварительных и произвольных оговорок. При римском дворе был заведен публичный аукцион; кардиналы и папские любимцы обогащались добычей, которая собиралась со всех наций, и каждая страна имела основание жаловаться на то, что самые важные и самые доходные бенефиции раздавались чужеземцам и людям, проживавшим вне государства. Во время пребывания пап в Авиньоне их честолюбие уступило место более низким страстям — корыстолюбию и сладострастию: они строго взыскивали с духовенства аннаты и десятины, но открыто допускали безнаказанность пороков, бесчинств и разврата. Эти скандалы всякого рода казались еще более возмутительными вследствие великого раскола, длившегося на Западе более пятидесяти лет. Во время яростной борьбы между папами римским и авиньонским каждый из них старался огласить пороки своего противника; непрочность их положения уменьшало их авторитет, ослабляло обязательность правил их церковного благочиния и увеличивало как их нужды, так и их вымогательства. Чтоб залечить раны церкви и восстановить ее могущество, были созваны один вслед за другим соборы в Пизе и в Констанце, но эти многолюдные собрания сознали свою силу и решились отстоять привилегии христианской аристократии. Святые отцы, участвовавшие в Констанцком соборе, начали с того, что постановили приговор над личностью двух первосвященников, которых не хотели признавать, и низложили третьего первосвященника, которого прежде признавали своим главой; за тем они перешли к установлению характера и пределов папской власти и разъехались только тогда, когда подчинили пап верховенству вселенского собора. Было решено, что для управления церковью и для введения в ней реформ такие соборы будут созываться по прошествии положенного промежутка времени и что каждый собор, прежде чем закрыть свои заседания, должен назначать время и место будущего съезда. Римскому двору удалось отклонить открытие следующего собора в Сиене, но смелый и решительный образ действий Базельского собора едва не оказался гибельным для царствовавшего в то время папы Евгения Четвертого. Предвидевшие его намерения отцы церкви поспешили обнародовать свой первый декрет, в котором было сказано, что на представителей воинствующей церкви на земле возложена божественная и духовная юрисдикция над всеми христианами, не исключая и папы, и что вселенский собор не может быть ни распущен, ни отсрочен, ни перенесен в другое место иначе, как по свободному решению и согласию его членов. Узнав, что Евгений издал буллу о закрытии собора, они осмелились призывать непокорного преемника св. Петра к ответу, делать ему выговоры и угрожать наказанием. Они несколько раз отсрочивали свое решение для того, чтоб дать ему время одуматься, и наконец объявили ему, что если он не подчинится по прошествии шестидесяти дней, он будет лишен права пользоваться какою-либо светскою и церковною властью. А чтоб заявить о своем верховенстве над папой и как над монархом, и как над духовной особой, они взяли в свои руки управление Авиньоном, признали недействительным отчуждение церковных владений и запретили облагать Рим новыми налогами. Для их смелости служили оправданием не только общее одобрение со стороны духовенства, но также могущественная поддержка со стороны главных христианских монархов; император Сигизмунд объявил себя слугою и покровителем собора; Германия и Франция приняли их сторону; герцог Миланский был личным врагом Евгения, а восстание римского населения принудило папу удалиться из Ватикана. Так как его власти не хотели признавать ни его светские, ни его духовные подданные, то ему не оставалось ничего другого, как покориться; крайне унизительной для него буллой он отменил свои собственные постановления, утвердил постановления собора, включил своих легатов и кардиналов в состав этого почтенного собрания и с виду подчинился декретам верховной законодательной власти. Слава членов Базельского собора распространилась по восточным странам, и в их присутствии Сигизмунд принимал послов турецкого султана, которые поставили к его стопам двенадцать больших сосудов, наполненных шелковыми материями и золотыми монетами. Святых отцов воодушевляло желание привлечь как греков, так и богемцев в лоно католической церкви, и они через своих депутатов приглашали греческого императора и Константинопольского Патриарха присоединиться к собранию, пользовавшемуся доверием западных народов. Палеолог был готов согласиться на это предложение, и его послы были приняты католическим сенатом с надлежащим почетом. Но выбор места, по-видимому, был непреодолимым препятствием, так как император отказывался и от переезда через Альпы, и от переезда через сицилийское море и положительно требовал, чтоб собор был созван в каком-нибудь итальянском городе или, по меньшей мере, неподалеку от Дуная. Другие статьи договора были установлены с меньшим трудом: было условлено, что все путевые издержки императора и его свиты из семисот человек будут уплачены, что ему немедленно будет выдана сумма в восемь тысяч дукатовдля оказания пособий его духовенству и что на время его отсутствия из Константинополя будет доставлено для охраны столицы десять тысяч дукатов, триста стрелков и несколько галер. Город Авиньон доставил нужные для предварительных расходов суммы, а в Марселе начались приготовления к морскому переезду, хотя и делались не без затруднений и не без мешкотности.

Несмотря на то что положение самого Палеолога было крайне бедственное, его дружбы искали обе западные церковные власти, а изворотливая предприимчивость монарха одержала верх над свойственными республикам нерешительностью и упорством. Базельские декреты постоянно стремились к ограничению папского деспотизма и к учреждению верховного и постоянного церковного трибунала. Евгений тяготился этим игом, а желание удовлетворить греков могло служить благовидным предлогом для перенесения мятежного собора с берегов Рейна на берега По. Отцы церкви утратили бы свою независимость, переехав на другую сторону Альп; они неохотно соглашались на перенесение собора в Савойю или в Авиньон, но в Константинополе воображали, что эта страна и этот город находятся далеко за Геркулесовыми Столбами; император и его духовенство боялись длинного морского переезда и были оскорблены высокомерным заявлением собора, что после уничтожения новой ереси богемцев он искоренит и старую ересь греков. Со стороны Евгения все отзывалось кротостью, уступчивостью и уважением, и он приглашал византийского монарха исцелить своим присутствием еретические заблуждения и латинской церкви, и восточной. Находящаяся вблизи от берегов Адриатического моря Феррара была предложена местом их дружеского свидания, и при помощи обмана и кражи был добыт подложный декрет собора, одобрявший перенесение его заседаний в этот итальянский город. В Венеции и на острове Кандия были снаряжены для переезда девять галер; они были готовы прежде базельских кораблей; римскому адмиралу было приказано жечь, топить и уничтожать корабли соперников, так что эти священнические эскадры могли столкнуться в тех самых морях, где Афины и Спарта когда-то оспаривали одна у другой славу первенства. Палеологу докучали две политические партии, постоянно готовые вступить между собою в открытую борьбу из-за обладания его особой, и он не решался покинуть свой дворец и свои владения для такого опасного предприятия. У него были свежи в памяти отцовские советы, а здравый смысл должен был внушить ему убеждение, что раздираемые внутренними раздорами латины никогда не будут заодно отстаивать интересы чужеземца. Сигизмунд не советовал пускаться на это несвоевременное предприятие, и его нельзя было подозревать в пристрастии, так как сам он желал созвания собора, а его предостережениям придавал вес распространившийся странный слух, будто германский цезарь назначит грека своим наследником и преемником в обладании западною империей. Он получил советы даже от турецкого султана, на которого нельзя было полагаться, но которого было бы опасно обидеть. Мурад ничего не понимал в спорах между христианами, но опасался их соглашения. Он предложил удовлетворить денежные нужды византийского двора из своей собственной казны и с притворным великодушием заявил, что безопасность Константинополя будет ненарушима во время отсутствия его государя. Палеолог принял окончательное решение под влиянием великолепных подарков и самых положительных обещаний; он желал на время удалиться от театра опасностей и несчастий и, отпустив посланцев собора с двусмысленным ответом, объявил о своем намерении отплыть на римских галерах. Патриарх Иосиф был так стар, что был доступен для страха более, чем для надежды; он дрожал при мысли об опасностях морского переезда и высказывал опасение, что его слабый голос, поддержанный голосами трех десятков его православных собратьев, будет заглушен в чужой стране влиятельными и многочисленными членами латинского собора. Он подчинился воле императора, лестным уверениям, что его будут слушаться как оракула всех народов, и тайному желанию научиться от своего западного собрата, каким способом можно освободить церковь от императорского ига. При нем было назначено состоять пятерым хоругвеносцам, или архиереям, Софийского собора, а один из них — великий эклесиарх, или проповедник, Сильвестр Сиропул написал правдивую и интересную историю мнимой унии. Духовенство неохотно подчинилось требованиям императора и Патриарха, но покорность была его первым долгом, а терпеливость — его самой полезной добродетелью. В списке отборных двадцати епископов мы находим митрополитов Гераклеи и Кизика, Никеи и Никомедии, Эфеса и Трапезунда и двух новых епископов Марка и Виссариона, возведенных в это звание из расчета на их ученость и красноречие. В этот список также было внесено несколько монахов и философов с целью выказать ученость и святость греческой церкви, а хор императорской капеллы был составлен из отборных певчих и музыкантов. Патриархи Александрийский, Антиохийский и Иерусалимский послали от себя настоящих или мнимых депутатов; русский примас был представителем русской национальной церкви, и греки могли соперничать с латинами объемом своего духовного владычества. Драгоценные сосуды Софийского собора были предоставлены на произвол морским бурям и волнам для того, чтобы Патриарх мог совершать богослужение с приличной пышностью; все золото, какое мог добыть император, было употреблено на массивные украшения его кровати и его колесницы, а между тем как греки старались с виду не изменять своей прежней роскоши, они ссорились между собой из-за раздела тех пятнадцати тысяч дукатов, которые были первой милостыней, полученной от римского первосвященника. Когда все приготовления были окончены, Иоана Палеолога сопровождали до гавани его брат Димитрий и самые знатные церковные и государственные сановники; оттуда он отплыл со своей многочисленной свитой на восьми парусных и весельных судах через находившийся во власти турок Галлиполийский пролив в направлении к архипелагу, к Морее и, наконец, к Адриатическому морю.

После скучного и утомительного семидесятисемидневного плавания священная эскадра стала на якорь подле Венеции, а в оказанном ей приеме обнаружились и радость, и роскошь этой могущественной республики. Владычествовавший над всем миром скромный Август никогда не требовал от своих подданных таких почестей, какие были возданы независимым государством его слабому преемнику. Палеолог восседал на троне, поставленном на корме его корабля, когда дож и венецианские сенаторы приехали к нему с визитом или, по греческой манере выражаться, для того, чтобы воздать ему поклонение. Они прибыли на “буцентавре”, который сопровождали двенадцать великолепных галер; море было усеяно бесчисленными гондолами, на которых жители Венеции выехали частью для того, чтобы увеличить пышность зрелища, частью для собственного удовольствия; музыка и радостные возгласы оглашали воздух; не только матросы, но даже корабли были одеты в шелк и в золото, а во всех эмблемах и внешних украшениях римские орлы фигурировали наряду со львами св. Марка. Триумфальная процессия направилась по большому каналу и проехала под мостом Риальто; восточные чужеземцы с удивлением смотрели на дворцы, на церкви многолюдного города, как будто всплывшего из глубины моря, но им было невесело смотреть на украшавшие город трофеи, которые были вывезены из Константинополя после его разграбления. После двухнедельного пребывания в гостеприимной Венеции Палеолог продолжал свое путешествие в направлении к Ферраре частью сухим путем, частью водою, и по этому случаю Ватикан подчинил свою гордость требованиям политики, оказав Палеологу такой же почет, какой исстари воздавался восточным императором. Греческий монарх въехал в город на черном коне; но впереди его вели белого как молоко коня, на котором сбруя была украшена золотыми орлами; а балдахин несли над его головой князья дома д’Эсте — сыновья и родственники Николая, который состоял в звании римского маркиза и был более могуществен, нежели сам император. Палеолог сошел с коня только у подножия дворцовой лестницы; папа встретил его у входа в свои апартаменты, не допустил его до коленопреклонения и, обняв его, как сына, посадил рядом с собой по левую руку. Патриарх не хотел сойти со своей галеры на сушу, пока не будет условлено исполнение такого церемониала, который свидетельствовал бы о почти полном равенстве епископов римского и константинопольского; этот последний получил от первого братский и дружеский поцелуй, и ни один из греческих епископов не согласился целовать ногу западного примаса. При открытии собора представители светской и духовной власти заявили притяжение на почетное место в центре и Евгению удалось уклониться от древнего церемониала, введенного Константином и Маркианом, только при помощи указания на тот факт, что его предместники не присутствовали на соборах Никейском и Халкедонском. После долгих прений было решено, что одна из двух наций займет правую сторону церкви, а другая — левую, что кафедра св. Петра будет поставлена на первом месте перед рядами латинского духовенства, а трон греческого императора будет поставлен впереди его духовенства против второго места, не занятого западным императором, и на одинакой с ним высоте.

Но лишь только празднества и исполнение формальностей уступили место более серьезным переговорам, греки оказались недовольными и своей поездкой, и самими собой, и папой. Посланцы Евгения уверяли в Константинополе, что положение папы самое блестящее и что он стоит во главе европейских монархов и прелатов, готовых по его требованию верить ему в то, что он прикажет и взяться за оружие, когда он этого захочет. Его бессилие обнаружилось в незначительном числе съехавшихся на вселенский собор в Феррару епископов: при открытии первой сессии соборных заседаний латины были в числе только пяти архиепископов, восемнадцати епископов и десяти аббатов. За исключением герцога Бургундского, ни один из западных монархов не удостоил соборные заседания своим личным присутствием или присылкой послов; к тому же не было никакой возможности отменить те постановления Базельского собора, которые были направлены против достоинства и против личности Евгения и которые имели последствием избрание нового папы. При таком положении дел Палеолог счел нужным испросить отсрочку, чтобы иметь время выговорить от латинов какое-нибудь мирское вознаграждение за соединение церквей, столь непопулярное среди его подданных, — и публичные заседания собора были закрыты после первой сессии более чем на шесть месяцев. Император поселился на лето вместе со своими отборными фаворитами и “янычарами” в обширном монастыре, находившемся среди красивой местности, неподалеку от Феррары; предаваясь тем удовольствиям охоты, он позабыл о бедственном положении церкви и государства и упорно истреблял дичь, не обращая никакого внимания на основательные жалобы маркиза и землепашцев. Тем временем его несчастным грекам приходилось вести тяжелую жизнь изгнанников и бедняков; на ежемесячное содержание каждого чужеземца было назначено от трех до четырех золотых флоринов, и хотя эта сумма не доходила до семисот флоринов, ее уплата неоднократно задерживалась римским правительством по недостатку денег или из политических расчетов. Они с нетерпением ожидали своего освобождения, но их отъезду препятствовала тройная преграда: при выезде из Феррары от них требовали паспортов, выданных их начальством; венецианское правительство обязалось задерживать и отсылать назад беглецов, а в Константинополе их ожидало неизбежное наказание — отлучение от церкви, денежные пени и судебный приговор, подвергавший их, несмотря на их духовное звание, раздеванию догола и публичному бичеванию. Только ввиду необходимости выбирать одно из двух — или выносить голод, или не отказываться от религиозных прений — греки согласились на открытие первого заседания и с крайней неохотой последовали за беглым собором из Феррары во Флоренцию. Это новое перенесение собора в другой город было вызвано настоятельной необходимостью: в Ферраре появилась моровая язва; преданность маркиза внушала подозрения; наемные войска герцога Миланского стояли у ворот города, а так как они занимали Романию, то папе, императору и епископам пришлось не без труда и не без опасностей пробираться во Флоренцию по редко посещаемым тропинкам Апеннин.

Но над всеми этими препятствиями восторжествовали время и политика. Запальчивость членов Базельского собора принесла Евгению более пользы, чем вреда; европейским народам был крайне неприятен раскол; они отвергли избрание Феликса Пятого, который был сначала герцогом Савойским, потом пустынником и, наконец, был выбран папой, и самые могущественные монархи, сблизившись с его соперником, мало помалу перешли от дружелюбного нейтралитета к прочной преданности. Легаты перешли вместе с несколькими пользовавшимися уважением членами собора на сторону римлян, многочисленность и репутация которых постепенно росли; на Базельском соборе осталось только тридцать девять епископов и триста членов низшего духовенства, между тем как собравшиеся во Флоренции латины могли ссылаться на подпись самого папы, восьми кардиналов, двух патриархов, восьми архиепископов, пятидесяти двух епископов и сорока пяти аббатов или начальников религиозных орденов. После девятимесячных трудов и после прений, на которые было употреблено двадцать пять сессий, они достигли той выгоды и той славы, что ввели единение с греками. Четыре главных вопроса были предметом прений между представителями двух церквей: 1. Употребление пресного хлеба в Евхаристии. 2. Свойства чистилища. 3. Верховенство папы. 4. Однородное или двойственное исхождение Св.Духа. Интересы каждой из двух наций отстаивались десятью богословами; латины находили твердую опору в неистощимом красноречии кардинала Юлиана, а самыми отважными и самыми даровитыми вождями греческой рати были Марк Эфесский и Виссарион Никейский. Мы можем заметить в похвалу успехов человеческого рассудка, что первый из этих вопросов был признан относящимся к такому несущественно важному обряду, который можно без греха видоизменять сообразно с господствующими в данную минуту и в данном месте мнениями. Относительно второго вопроса обе стороны сошлись в убеждении, что для очищения верующих от тех грехов, которые могут быть прощены, должно существовать переходное положение, а о том, будут ли их души очищаться стихийным огнем, существовали сомнения, которые могли быть по прошествии нескольких лет правильно разрешены спорщиками на самом месте очищения. Вопрос о притязаниях папы на верховенство казался более важным и более существенным; но жители Востока всегда чтили римского епископа как первого из пяти патриархов, и они без затруднений согласились на то, что он будет пользоваться своей юрисдикцией согласно с церковными уставами; это была такая неопределенная уступка, которую можно было истолковывать или обходить сообразно с требованиями данной минуты. Исхождение Святого Духа от одного Отца или от Отца и Сына составляло такой догмат веры, который гораздо глубже проник в человеческое сознание, и на соборных заседаниях в Ферраре и во Флоренции латинская прибавка слова filioque была разделена на два вопроса: легальна ли она и православна ли. Едва ли представляется надобность заявлять о том, что я отношусь к этому предмету с беспристрастным равнодушием; тем не менее я полагаю, что для греков служило твердой опорой постановленное Халкедонским собором запрещение прибавлять какие-либо новые статьи к никейскому или, верней, константинопольскому символу веры. В делах этого мира нелегко объяснить, каким образом собравшиеся на совещание законодатели могут связывать руки у своих преемников, облеченных одинаковою с ними властью. Но то, что внушено свыше, должно считаться истинным и неизменным, и никакой епископ или никакой провинциальный собор не имеет права делать нововведения, несогласные с постановлениями католической церкви. Что касается сущности этого догмата, то аргументы обеих сторон были одинаково вески и спорам не предвиделось конца; рассудок приходит в замешательство при мысли об исхождении Божества; положенное на алтаре Евангелие не давало на этот счет никаких указаний; разнородные тексты писаний св. отцов могли быть извращены подлогом или могли быть истолкованы софистами вкривь и вкось, а греки были незнакомы ни с характером латинских святых, ни с их богословскими произведениями. Мы можем быть уверены только в том, что ни одну из двух партий не могли убедить аргументы противников. Разум может просветить человека, зараженного предрассудками, а более точное и более полное знакомство с предметом, доступным для нашего понимания, может исправить составленное по первому взгляду ошибочное о нем мнение; но епископы и монахи с детства привыкли повторять формулу, составленную из таинственных слов; и честь их нации и их личная честь зависели от повторения тех слов, а их узкие умы ожесточились и воспламенились от раздражительных публичных диспутов.

Между тем как они терялись в лабиринте сомнений и недоумений, папа и император старались достигнуть цели своего свидания путем благовидного соглашения и смягчить упорство спорщиков путем личных и тайных внушений. Патриарх Иосиф изнемог под бременем лет и недугов; его предсмертные советы дышали миролюбием и кротостью, а надежда занять его место была приманкой для честолюбивого духовенства. Торопливая и усердная покорность архиепископов русского и никейского, Исидора и Виссариона, была приобретена и награждена их немедленным возведением в сан кардиналов. Во время первых прений Виссарион выказал себя самым непоколебимым и самым красноречивым защитником греческой церкви, и хотя его отечество отвергло его как вероотступника и как незаконнорожденного сына, он представляет в церковной истории редкий пример такого патриота, который снискал милостивое расположение двора резкой оппозицией и своевременной уступчивостью. При содействии своих двух духовных помощников император прибегал к такой аргументации, какая всего более подходила к общему положению всех епископов и к личному характеру каждого из них, и они подчинились один вслед за другим влиянию авторитета и примера. Их доходы были захвачены турками; сами они находились в руках латинов; у иного епископа все богатство состояло из трех облачений и из сорока дукатов, так что его денежные средства скоро совершенно истощались; их желание возвратиться домой ставило их в зависимость от венецианских кораблей и от папских подаяний, и они были так бедны, что уплата сумм, остававшихся в долгу за римским правительством, была бы принята ими за особую милость и могла повлиять на них как подкуп. Желание избавить Константинополь от угрожавшей ему опасности могло служить оправданием для осмотрительного и благочестивого лицемерия, а им сверх того внушали, что упорные еретики, которые будут противиться примирению восточной церкви с западной, будут покинуты в недружелюбной стране для того, чтоб сделаться жертвами мстительности или правосудия римского первосвященника. На первом частном собрании греков формула соглашения была одобрена двадцатью четырьмя членами и отвергнута двенадцатью; но пятеро хоругвеносцев Софийского собора, выдававших себя за представителей Патриарха, были устранены при помощи ссылки на старинные правила церковного благочиния, а их право на участие в подаче голосов было передано более податливым монахам, грамматикам и мирянам. Воля монарха создала притворное и раболепное единомыслие, и только два патриота осмелились выразить свои собственные чувства своих соотечественников. Брат императора Димитрий удалился в Венецию для того, чтоб не быть свидетелем соглашения, а Марк Эфесский, быть может, ошибочно принимавший внушения своей гордости за внушения совести, отказался от всякого общения с латинскими еретиками и объявил себя поборником и исповедником православного символа веры. В договор между двумя нациями было предложено внести несколько таких формул соглашения, которые могли бы удовлетворить латинов, не унижая греков; слова и частицы речи взвешивались до тех пор, пока богословские весы не склонились слегка на сторону Ватикана. Было решено (я должен просить от читателя особого внимания), что Святой Дух исходит от Отца и Сына, как из одного принципа и как из одной субстанции; что он исходит через Сына, так как одной с ним натуры и субстанции, и что он исходит от Отца и Сына одним дуновением (spiration) и произрождением. Менее трудно понять те статьи предварительного договора, в которых говорилось, что папа обязан уплатить все расходы возвратного путешествия греков, что он должен постоянно содержать две галеры и триста солдат для защиты Константинополя, что в константинопольский порт должны заходить все суда, занимавшиеся перевозкой пилигримов в Иерусалим, что всякий раз, как о том будет предъявлено требование, папа будет доставлять десять галер на один год или двадцать галер на полгода и что он будет энергически ходатайствовать перед европейскими монархами в случае, если бы императору понадобились сухопутные военные силы.

Один и тот же год и почти один и тот же день ознаменовались низложением Евгения на Базельском соборе и состоявшимся во Флоренции соединением греков с латинами. Первый из этих соборов (названный папою собранием демонов) заклеймил Евгения обвинениями в святокупстве, в клятвопреступлении, в тирании, в ереси и в расколеи объявил его неисправимым в своих пороках, недостойным никакого церковного титула и неспособным занимать какую-либо церковную должность. Второй собор чтил в лице Евгения истинного и святого Христова наместника, примирившего восточных католиков с западными после шестисотлетних раздоров и соединившего тех и других в одну паству под властью одного пастыря. Акт соглашения был подписан папою, императором, главными представителями обеих церквей и даже теми, кто, подобно Сиропулу, был лишен права подачи голоса. Для Востока и Запада было бы достаточно двух экземпляров договора; но Евгений потребовал, чтоб были составлены четыре достоверные и снабженные подписями копии, которые хранились бы как памятники одержанной им победы. В достопамятный день 6-го июля преемник св. Петра и преемник Константина воссели на своих тронах; обе нации собрались во Флорентинском соборе; их представители — кардинал Юлиан и архиепископ никейский Виссарион взошли на кафедру и, прочитав акт соединения — каждый на своем языке, — обнялись от имени и перед глазами своих собратьев среди выражений общего одобрения. Затем папа отслужил вместе со своим духовенством римскую обедню; символ веры был пропет с присовокуплением filioque; для одобрения со стороны греков служило плохим оправданием непонимание этого благозвучного, но невнятно произнесенного слова, а более добросовестные латины отказались публично совершать какие-либо византийские обряды. Впрочем, император и его духовенство несовершенно позабыли о национальной чести. Они подписали договор с тем словесным условием, что в их символе веры и в их церковных обрядах папы не будут пытаться делать какие-либо нововведения; они оставили безнаказанной и втайне уважали благородную непреклонность Марка Эфесского, а после смерти Патриарха отказались приступить к избранию его преемника иначе, как в Софийском соборе. При раздаче публичных и частных наград щедрый папа превзошел их ожидания и сделал более того, что обещал; греки возвратились домой прежней дорогой через Феррару и Венецию, но не с прежней пышностью и не с прежним высокомерием, а о том, как их приняли в Константинополе, будет идти речь в следующей главе. Успех этой первой попытки поощрил Евгения на возобновление таких же назидательных сцен, и депутаты от армян, от маронитов, от сирийских и египетских яковитов, от несториан и эфиопов были одни вслед за другими допущены к целованию ноги римского первосвященника и к удостоверению покорности и православия Востока. Эти восточные послы, о командировке которых ничего не знали те страны, за представителей которых они себя выдавали, распространили по всему Западу славу Евгения, и со всех сторон стали раздаваться искусственно вызванные жалобы на то, что одни швейцарские и савойские еретики препятствуют гармонии всего христианского мира. Энергия оппозиции ослабла от утомительной и бесплодной борьбы; члены Базельского собора мало помалу разъехались, а Феликс отказался от папской тиары и снова удалился в Рипалл, в свое прежнее благочестивое или приятное уединение. Общее согласие было восстановлено обоюдным забвением обид и вознаграждением за причиненный вред; все помыслы о реформации были отложены в сторону; папы стали по-прежнему пользоваться и злоупотреблять своею деспотическою властью над церковью, и спокойствие Рима уже с тех пор не нарушали споры о правильности папских выборов.