Чтение онлайн

Внутренние раздоры были главной причиной окончательной гибели греков. Во время междоусобных войн между Старшим Андроником и Младшим сын Османа довершил завоевание Вифинии почти без всякого сопротивления, и те же самые раздоры побудили турецких эмиров Лидии и Ионии построить флот и заняться опустошением соседних островов и европейского морского побережья. Защищая свою жизнь и свою честь, Кантакузин попытался предупредить своих противников или последовать их примеру, призвав к себе на помощь явных врагов своей религии и своего отечества. Сын Аидина Амир скрывал под внешностью турка человеколюбие и образованность грека; он был связан с высшим придворным служителем взаимным уважением и обоюдными услугами, а их дружбу сравнивали, на напыщенном языке того времени, с взаимной привязанностью Ореста и Пилада. При известии об опасном положении своего друга, преследуемого неблагодарным правительством, владетель Ионии собрал в Смирне флот из трехсот судов и двадцатидевятитысячную армию; он отплыл с этим флотом среди зимы и бросил якорь близ устья Гебра. Оттуда он прошел с избранным отрядом из двух тысяч турок вдоль берегов этой реки и освободил императрицу, осажденную в Демотике дикими болгарами. В то время еще не была известна участь ее дорогого Кантакузина, спасшегося бегством в Сербию; но признательная Ирина с нетерпением желала видеть своего спасителя и пригласила его вступить в город, сопровождая свое приглашение подарком богатого одеяния и сотни коней. Из странной деликатности благовоспитанный варвар отказался посетить жену своего друга в его отсутствии и насладиться удобствами дворцовой жизни; он провел суровую зиму в своей палатке и не захотел принять предложенного ему гостеприимства для того, чтоб разделять лишения своих боевых товарищей, столько же, как и он сам, достойных такой чести и такого отличия. Недостаток съестных припасов и желание отомстить за Кантакузина могут служить оправданием для опустошительных нашествий, которые он совершал морем и сухим путем; он оставил для охраны своего флота девять с половиною тысяч человек и тщетно пытался отыскать Кантакузина; наконец его побудили к отплытию подложное письмо, суровое время года, жалобы его добровольцев и то, что он был обременен добычей и пленниками. В течение междоусобной войны владетель Ионии два раза возвращался в Европу; он соединил свои войска с войсками императора, осаждал Фессалонику и угрожал Константинополю. Клеветники могли не без некоторого основания ставить ему в вину его слабое содействие, его торопливый отъезд и полученный им от византийского двора подарок в десять тысяч крон; но его друг был им доволен, и для поведения Амира служила оправданием более священная обязанность защищать его наследственные владения от латинов. Против морского могущества турок предприняли похвальный Крестовый поход папа, кипрский король, Венецианская республика и рыцари ордена иоанни-тов; галеры союзников напали на берега Ионии, и Амир был поражен насмерть стрелой в то время, как старался вырвать смирнскую цитадель из рук родосских рыцарей. Перед своею смертью он великодушно доставил своему другу другого союзника из своих соотечественников, который был не более его искренен и усерден, но был более способен оказать скорую и солидную помощь благодаря тому, что его владения тянулись вдоль берегов Пропонтиды и находились в непосредственной близости от Константинополя. Надежда на более выгодный договор побудила турецкого владетеля Вифинии отказаться от обещаний, данных Анне Савойской, и Орхан из тщеславия самым формальным образом заявил, что если ему дадут в супружество дочь Кантакузина, он будет неуклонно исполнять обязанности подданного и сына. Честолюбие одержало верх над родительской любовью; греческое духовенство смотрело сквозь пальцы на брачный союз христианской принцессы с последователем Магомета, а отец Феодоры сам с постыдным удовольствием описал это унижение императорского достоинства. Отряд турецкой кавалерии сопровождал послов, подъехавших к его лагерю в Селибрии на тридцати кораблях. В нарочно построенном великолепном павильоне императрица Ирина провела ночь вместе со своими дочерьми. Утром Феодора взошла на трон, закрытый занавесками из шелка и золота; войска выстроились в боевом порядке, но один император был верхом на коне. По данному сигналу занавески мгновенно раздвинулись, и глазам зрителей представилась невеста или жертва, окруженная стоявшими на коленях евнухами и свадебными светильниками; звуки флейт и барабанов возвестили о радостном событии, а мнимое счастье новобрачной сделалось темой для песнопений, написанных лучшими поэтами, какие были в то время. Феодора была отдана во власть своего варварского повелителя без соблюдения церковных обрядов, но было условлено, что живя в Бурсе, в тамошнем гареме, она сохранит свою религию, а ее отец восхвалял смирение и благочестие, которые она выказала в этом затруднительном положении. Когда греческий император счел свою власть достаточно упроченной, он посетил своего турецкого союзника, который ожидал его в Скутари, на азиатском берегу, вместе со своими четырьмя сыновьями, родившимися от различных жен. Два монарха, по-видимому, в искреннем согласии участвовали в удовольствиях банкета и охоты, а Феодоре было дозволено обратно переехать через Босфор и провести несколько дней вместе с ее матерью. Но дружба Орхана подчинялась требованиям его религии и его интересов, и он не краснея принял сторону врагов Кантакузина во время войны с генуэзцами.

В договор с императрицей Анной оттоманский принц включил странное условие, что ему будет дозволено продавать его пленников в Константинополе или перевозить их в Азию. Он приказал выводить на публичный рынок для продажи толпы нагих христиан обоего пола и всякого возраста — священников и монахов, женщин и девушек; чтоб возбудить в зрителях сострадание и желание скорей выкупить пленников, употреблялась в дело плеть, а тем грекам, которые были бедны, приходилось оплакивать горькую участь их родственников, обреченных на рабство физическое и духовное. Кантакузин был вынужден согласиться на такие же условия, а их исполнение было, как кажется, еще более пагубно для империи. На помощь к императрице Анне был отправлен отряд из десяти тысяч турок, но свои главные военные силы Орхан употребил на то, чтоб помогать своему отцу. Впрочем, эти бедствия были преходящи; лишь только буря утихала, беглецы возвращались в свои прежние жилища, и по окончании междоусобных и внешних войн Европа была совершенно очищена азиатскими мусульманами. Во время своей последней ссоры со своим питомцем Кантакузин нанес своему отечеству ту глубокую и смертельную рану, которую никогда не могли залечить его преемники, и сделать ту пагубную ошибку, которой не могли искупить его богословские диалоги против пророка Магомета. Новейшие турки так мало знакомы со своей собственной историей, что смешивают свою первую переправу через Геллеспонт с последней по их словам, сын Орхана был ночной разбойник, проникший на неприятельский и малоизвестный берег вместе с восемьюдесятью товарищами при помощи военной хитрости. Сулейман был перевезен с десятитысячным конным отрядом на кораблях греческого императора, который принял его как друга. Во время свирепствовавших во Фракии междоусобных войн он оказал некоторые услуги и причинил еще более зла; но в Херсонесе мало помалу размножилась турецкая колония, и византийский двор тщетно требовал обратной уступки фракийских крепостей. После нескольких лукавых отсрочек со стороны оттоманского принца и его сына выкуп этих крепостей был определен в шестьдесят тысяч крон; а после того как была сделана первая уплата, стены и укрепления провинциальных городов были разрушены землетрясением; лишившиеся своих стен города были заняты турками, а ключ ко входу в Геллеспонт, Галлиполи был заново отстроен и населен Сулейманом из политических расчетов. Отречение Кантакузина от престола разорвало слабые узы семейного союза, и он перед смертью убеждал своих соотечественников уклониться от неблагоразумной борьбы и сравнить их собственную слабость с многочисленностью и мужеством, с дисциплиной и энтузиазмом мусульман. Его благоразумные советы были оставлены без внимания упрямым и тщеславным юношей, а их основательность была скоро доказана победами оттоманов. Но в то время как Сулейман занимался в открытом поле военными упражнениями, носившими название жерид, он лишился жизни, упав с лошади, а престарелый Орхан от скорби испустил дух над могилой своего храброго сына.

Но грекам было некогда радоваться гибели их врагов, так как турецкий палаш оказался не менее страшным в руках Орханова сына и Сулейманова брата Мурада Первого. При слабо мерцающем свете византийских летописей мы узнаем, что он без сопротивления завладел всей провинцией Фракией от Геллеспонта до горы Гема и до предместий столицы и что он избрал Адрианополь средоточием своего управления и своей религии в Европе. Константинополь, начавший приходить в упадок едва ли не со времени своего основания, много раз подвергался в течение своего тысячелетнего существования нападениям варваров и восточных, и западных, но до этой роковой минуты владения греков еще ни разу не были окружены и в Азии, и в Европе военными силами одной и той же неприятельской державы. Однако это легкое завоевание было на время отложено благоразумием или великодушием Мурада; его тщеславие довольствовалось тем, что император Иоанн Палеолог и его четверо сыновей часто и смиренно появлялись по первому требованию при дворе и в лагере оттоманского монарха. Он выступил в поход против славянских народов, живших между Дунаем и Адриатическим морем, — против болгар, сербов, босняков и албанцев, и своими опустошительными нашествиями неоднократно приводил в покорность эти воинственные племена, так часто оскорблявшие величие империи. Эти страны не изобиловали ни золотом, ни серебром, а их деревенские хижины и городки не были обогащены торговлей и не были украшены дорогими произведениями искусств; но местные уроженцы отличались во все времена физической силой и душевной энергией; благоразумные учреждения превратили их в самую непоколебимую и самую надежную опору оттоманского могущества. Визирь Мурада напомнил своему государю, что по магометанскому закону он имел право на пятую часть добычи и пленников и что эту дань будет нетрудно собирать, если в Галлиполи поселить бдительных офицеров с приказанием осматривать проходящие суда и забирать самых здоровых и самых красивых христианских юношей. Этот совет был приведен в исполнение, и был издан эдикт, вследствие которого много тысяч европейских пленников были воспитаны в турецкой религии и в турецкой дисциплине; один знаменитый дервиш благословил эту новую милицию и дал ей особое название: ставши перед фронтом милицинеров, он покрыл рукавом своей одежды голову стоявшего впереди всех солдата и дал свое благословение в следующих выражениях: “Пусть они называются янычарами (yengi cheri или новыми солдатами); да будет их внешний вид всегда бодр, их рука — всегда победоносна, их меч — всегда остр! Пусть их копье всегда висит над головами их врагов и куда-бы они ни пошли, пусть они возвращаются с белыми лицами.” Таково было происхождение этих надменных воинов, наводивших страх не только на все нации, но иногда и на самих султанов. Их мужество ослабело, их дисциплина пришла в упадок и их беспорядочные ряды не могут устоять против новейшей военной тактики и против усовершенствованного оружия теперешних армий; но в то время когда они получили свою первоначальную организацию, они имели решительное превосходство над всеми другими армиями, так как ни один из христианских монархов не содержал в ту пору такого отряда регулярной пехоты, который занимался бы постоянно военными упражнениями и получал бы постоянное жалованье. Янычары сражались против своих языческих соотечественников с тем усердием, которое свойственно новообращенным, и в битве при Косове окончательно уничтожили и союз, и независимость славонских племен. Осматривая поле сражения, победитель заметил, что большая часть убитых состояла из безбородых юношей, а его визирь, из желания польстить его тщеславию, отвечал, что будь они старше и благоразумнее, они не стали бы сопротивляться его непобедимой армии. Но меч янычаров не мог предохранить Мурада от кинжала тех, кто был доведен до отчаяния: один сербский солдат устремился на него из груды мертвых тел и нанес ему в живот смертельную рану. Внук Османа был кроткого нрава, не любил окружать себя пышностью, уважал людей ученых и добродетельных, но мусульмане были недовольны тем, что он редко присутствовал на публичных молитвах; он получил за это выговор от одного энергичного муфти, который осмелился отвергнуть его свидетельство в гражданской тяжбе; примеры такого сочетания свободы с рабством нередки в восточной истории.

Характер Мурадова сына и преемника Баязида ясно обрисован в данном ему прозвище Ильдерим — Молния, и он мог гордиться этим прозвищем, так как оно было ему дано за пылкую энергию его души и за быстроту его опустошительных нашествий. В течение своего четырнадцатилетнего царствования он беспрестанно был в походе во главе своих армий на пространстве между Бурсой и Адрианополем, между берегами Дуная и берегами Евфрата, и хотя он горячо заботился о распространении своей религии, он с беспристрастным честолюбием нападал на царствовавших в Европе и в Азии как христианских, так и магометанских монархов. Он подчинил своей власти северную часть Анатолии от Анкары до Амазии и Эрзерума, отнял наследственные владения у своих собратьев — эмиров, царствовавших в Германии и в Кармании, в Аидине и в Сарухане, а после того как он завладел Иконией, прежнее могущество сельджуков ожило в оттоманской династии. И в Европе завоевания Баязида не были ни менее быстры, ни менее значительны. Лишь только он подчинил сербов и болгар прочной рабской зависимости, он перешел через Дунай, чтоб искать внутри Молдавии новых врагов и новых подданных. Все, чем до той поры владела греческая империя во Фракии, Македонии и Фессалии, подчинилось турецкому властителю; один услужливый епископ провел его через Фермопилы в Грецию, и мы можем по этому случаю упомянуть о том странном факте, что вдова одного испанского вождя, владевшего той страной, где в старину находилось дельфийское прорицалище, купила милостивое расположение Баязида тем, что принесла ему в жертву свою красавицу-дочь. Сношения турок между Европой и Азией были опасны и ненадежны до той минуты, пока Баязид не поставил близ Галлиполи флота из галер, который господствовал над Геллеспонтом и перехватывал подкрепления, которые присылались латинами в Константинополь. Между тем как сам монарх не стесняясь приносил своим страстям в жертву и справедливость, и человеколюбие, он подчинял своих солдат самым суровым требованиям скромности и воздержанности, так что в присутствии его армии жатва созревала и ее плоды мирно продавались в его лагере. Узнав, что при отправлении правосудия господствуют произвол и подкуп, он собрал в одном здании всех находившихся в его владениях судей и законоведцев, и виновные ожидали, что немедленно будет зажжен костер, который их всех обратит в пепел. Его министры молча трепетали от страха; но один эфиопский буффон осмелился указать ему настоящую причину этого зла, и он уничтожил на будущее время причину продажности судей, назначив всем кади приличное содержание. Скромный титул эмира уже не соответствовал величию Оттоманов, и Баязид согласился принять патент на звание султана от тех калифов, которые жили в Египте под игом мамелюков; это было последнее и чисто внешнее изъявление верноподданической преданности к Аббасидам и к преемникам арабского пророка, которое было вынуждено от турецкого завоевателя общественным мнением. Честолюбие султана усилилось от сознания обязанности оправдать такой высокий титул, и он направил свое оружие на Венгерское королевство, которое постоянно служило для турок театром и побед, и поражений. Венгерского короля Сигизмунда связывали с западными монархами узы привязанности и сыновней, и братской; его интересы были тождественны с интересами Европы и христианской церкви, и при известии об угрожавшей ему опасности самые храбрые французские и германские рыцари поспешили стать под его знамя и под знамя Креста. В битве при Никополе Баязид разбил союзную армию, состоявшую из ста тысяч христиан, которые самонадеянно хвастались, что если бы небо грозило обрушиться на их голову, они удержали бы его на своих копьях. Большая часть из них легла на поле сражения или потонула в Дунае, а спасшийся бегством Сигизмунд достиг по Дунаю и по Черному морю Константинополя и оттуда сделал длинный объезд, чтоб возвратиться в свое разоренное королевство. Возгордившийся от победы Баязид грозил, что осадит Буду, проникнет внутрь Германии и Италии и накормит своего коня овсом в Риме на алтаре св.Петра. Его дальнейшее наступление было приостановлено не чудотворным заступничеством апостола и не Крестовым походом христианских монархов, а продолжительными и мучительными подагрическими припадками. Нравственные недуги иногда исцеляются недугами физическими, и едкая мокрота, бросившаяся на какой-нибудь член человеческого тела, может предотвратить или прекратить страдания целого народа.

Таков был в общих чертах ход венгерской войны; но неудачному предприятию французов мы обязаны некоторыми мемуарами, которые служат иллюстрацией для побед Баязида и для его характера. Владетель Фландрии, дядя Карла Шестого, герцог Бургундский не умел сдержать пылкого рвения своего сына графа Иоанна Неверского и дозволил этому неустрашимому юноше выступить в поход в сопровождении четырех принцев, которые были его двоюродными братьями и в то же время двоюродными братьями французского монарха. Их неопытностью руководил один из самых даровитых и самых старых христианских полководцев — сир де-Куси, но в армии, находившейся под начальством французского коннетабля, адмирала и маршала, было не более тысячи рыцарей и оруженосцев, а блестящие имена этих рыцарей были источником самоуверенности и препятствовали введению дисциплины. Между ними было так много людей, считавших себя достойными звания главнокомандующего, что никто из них не хотел повиноваться; из свойственного их нации высокомерия они относились презрительно и к своим врагам и к своим союзникам, и будучи вполне уверены, что Баязид или обратится в бегство, или погибнет, они уже рассчитывали, через сколько времени они достигнут Константинополя и освободят гроб Господен. Когда разведчики известили их о приближении турок, веселые и беззаботные юноши сидели за столом и уже были разгорячены вином; тотчас одевшись в латы и севши на коней, они устремились вперед и сочли за оскорбление совет Сигизмунда, лишавший их права и чести прежде всех напасть на неприятеля. Сражение при Никополе не было бы проиграно, если бы французы последовали благоразумным советам венгров; но оно могло бы окончиться блестящей победой, если бы венгры выказали одинаковую с фрацузами храбрость. Французы прорвали первую неприятельскую линию, состоявшую из азиатских войск, разрушили преграду из кольев, воздвигнутую против кавалерии, привели в расстройство после кровопролитной борьбы самих янычаров и наконец были подавлены многочисленными эскадронами, вышедшими из лесу и со всех сторон напавшими на эту кучку неустрашимых бойцов. В этот день Баязид умел так хорошо скрывать от неприятеля быстрые передвижения своих войск и все его военные эволюции совершались в таком порядке, что даже его враги отдавали справедливость его воинским дарованиям; но они обвиняли его в жестокосердии, с которым он воспользовался своей победой. За исключением графа Неверского и двадцати четырех принцев, знатность и богатство которых были удостоверены латинскими переводчиками, остальные французские пленники были приведены к подножию Баязидова трона и вследствие отказа отречься от их веры были обезглавлены в присутствии султана. Баязид был крайне раздражен гибелью самых храбрых из его янычаров, а если правда, что накануне битвы французы умертвили своих турецких пленников, то они сами дали повод к отмщению. Один из тех рыцарей, которые избегли смертной казни, получил позволение возвратиться в Париж для того, чтоб рассказать там об этом печальном событии и добыть выкуп за знатных пленников. Тем временем графа Неверского вместе с французскими принцами и баронами водили вслед за турецкой армией, выставляли в качестве победных трофеев напоказ перед европейскими мусульманами, а в Бурсе подвергали строгому тюремному заключению всякий раз, как Баязид жил в своей столице. Султана ежедневно упрашивали искупить их кровью кровь турецких мучеников; но он обещал пощадить их жизнь, а когда он миловал или карал, данное им слово было ненарушимо. Возвращение посланца, равно как подарки и просьбы королей Франции и Кипра убедили его, что его пленники были люди богатые и знатные. Люзиньян подарил ему золотую солонку изящной работы, стоившую десять тысяч дукатов, а Карл Шестой прислал ему через Венгрию норвежских соколов и навьюченные на шести лошадях красные материи, реймские тонкие полотна и аррасские обои, на которых были изображены победы Александра Великого. После разных отсрочек, причиною которых была не столько хитрость, сколько дальность расстояний, Баязид согласился принять выкуп в двести тысяч дукатов за графа Неверского и за остававшихся в живых принцев и баронов; знаменитый воин, маршал Бусико, был в числе этих счастливцев; но французский адмирал пал на поле сражения, а коннетабль и сир де-Куси умерли в Бурсе в тюрьме. Этот тяжелый выкуп, удвоившийся от разных случайных расходов, пал главным образом на герцога Бургундского или, верней, на его фламандских подданных, которые по феодальным законам были обязаны покрывать расходы при возведении старшего сына их государя в рыцарское звание и при освобождении его из плена. В обеспечение уплаты этого долга некоторые генуэзские купцы дали залог, впятеро превышавший сумму выкупа; а для той воинственной эпохи этот факт мог служить поучительным доказательством того, что торговля и кредит служат связью между народами. В договоре было между прочим условлено, что французские пленники никогда не будут браться за оружие против своего победителя; но это неблагородное стеснение было уничтожено самим Баязидом. “Я презираю, — сказал он наследнику бургундского престола, — и твои клятвы, и твое оружие. Ты еще молод и, быть может, пожелаешь загладить позор и неудачу твоего первого военного предприятия. Собери твои военные силы, заяви о твоих намерениях и будь уверен, что Баязид охотно еще раз померяется с тобою на поле сражения”. Перед отъездом пленников из Бурсы им было дозволено свободно появляться при дворе и пользоваться его гостеприимством. Французских принцев восхищало великолепие султана, содержавшего для охоты с собаками и с соколами семь тысяч ловчих и столько же сокольничих. В их присутствии был разрезан по приказанию Баязида живот у одного из его камергеров вследствие поданной одною бедною женщиной жалобы, что этот камергер выпил молоко от ее коз. Иноземцы были поражены этим актом правосудия, но это было правосудие султана, не взвешивавшего ни судебных доказательств, ни степени виновности.

После того как Иоанн Палеолог избавился от своего неприятного опекуна, он провел тридцать шесть лет беспомощным и, по-видимому, равнодушным зрителем упадка империи. Его единственной сильной страстью была любовь или, вернее, склонность к сладострастию, и этот раб турок позабывал в объятиях константинопольских девушек и женщин о позоре императора римлян. Его старший сын Андроник вошел, живя в Адрианополе, в тесную и преступную дружбу с сыном Мурада Зозом, и двое юношей составили заговор против власти и против жизни своих родителей. Прибытие Мурада в Европу скоро вывело наружу и разрушило их опрометчивые замыслы, и повелитель оттоманов, лишивши Зоза зрения, объявил своему вассалу, что с ним будет поступлено как с участником преступления и врагом, если он не подвергнет своего собственного сына такому же наказанию. Палеолог испугался и исполнил приказание, а из безжалостной предусмотрительности он распространил наказание и на сына преступника, на малолетнего и невинного Иоанна. Но операция была сделана так деликатно или так неискусно, что один из принцев мог видеть одним глазом, а другой только стал косить глазами; оба они были устранены от престолонаследия и заключены в башне в Анеме; а второй сын императора Мануил был награжден за свою преданность тем, что на него была возложена императорская корона. Но по прошествии двух лет буйство латинов и легкомыслие греков привели к государственному перевороту: содержавшиеся в башне два пленника были возведены на престол, а вместо них были заключены в тюрьму оба императора. По прошествии других двух лет Палеолог и Мануил нашли средство бежать; оно было им доставлено магией или ловкостью одного монаха, которого выдавали то за ангела, то за дьявола; они укрывались в Скутари; их приверженцы взялись за оружие, и обе византийские политические партии выказали такое же честолюбие и такую же взаимную вражду, какими отличалась борьба между Цезарем и Помпеем из-за всемирного владычества. Римский мир до того в ту пору сузился, что состоял только из уголка Фракии между Пропонтидой и Черным морем длиною почти в пять миль, а шириною в тридцать; по его размерам его можно бы было поставить наравне с самыми незначительными германскими и итальянскими княжествами, если бы богатство и многолюдность уцелевшей части Константинополя не напоминали о том, что там была столица большого государства. Для восстановления общественного спокойствия было признано необходимым разделить эти обломки империи, и между тем как Палеологу и Мануилу было предоставлено обладание столицей, почти все, что находилось вне городских стен, было уступлено слепым принцам, которые избрали своими резиденциями Родосто и Селибрию. Между тем как Иоанн Палеолог спокойно дремал на своем троне, его страсти пережили и его рассудок, и его физические силы; он отнял у своего любимца и наследника молодую и красивую трапезундскую принцессу, и в то время как слабосильный император старался довершить свой новый брачный союз, Мануил был отправлен с сотней самых знатных греков в распоряжение оттоманской Порты по ее недопускавшему возражений требованию. Эти греки с честью служили в армии Баязида; но в нем зародилось подозрение при известии, что предположено укрепить Константинополь; он стал грозить им смертною казнью; новые сооружения были немедленно разрушены, и мы воздадим Палеологу, быть может, не вполне заслуженную похвалу, если допустим, что это последнее унижение было причиной его смерти.

Немедленно извещенный об этом событии, Мануил втайне и торопливо бежал из Бурсы и вступил на византийский престол. Баязид сделал вид, будто относится с гордым пренебрежением к утрате этого дорогого заложника, и между тем как он продолжал свои завоевания в Европе и в Азии, император вел борьбу со своим жившим в Селибрии слепым двоюродным братом Иоанном, который в течение восьми лет отстаивал свои наследственные права на престол. Победоносный султан наконец пожелал удовлетворить свое честолюбие взятием Константинополя, но он внял совету своего визиря, который предупредил его, что такое предприятие может подвигнуть всех христианских монархов на новый и еще более прежнего грозный Крестовый поход. Его послание к императору было написано в следующих выражениях: “Наш непреодолимый палаш милостию Божией подчинил нам всю Азию и немало обширных стран в Европе за исключением только Константинополя, так как вне стен этого города ты уже ничем не владеешь. Откажись от этого города; выговори себе вознаграждение или страшись для тебя самого и для твоего несчастного народа последствий опрометчивого отказа”. Но его послам было приказано смягчить это требование и предложить заключение договора, на который греки согласились с покорностью и с признательностью. Они купили десятилетнее перемирие обязательством уплачивать ежегодную дань в тридцать тысяч золотых крон и скорбели о дозволении публично исповедывать религию Магомета, а Баязид гордился тем, что в митрополии восточной церкви будет жить турецкий кади и будет построена мечеть. Однако неусидчивый султан скоро нарушил это перемирие, принял сторону жившего в Селибрии законного императора и стал снова угрожать Константинополю, а Мануил обратился с просьбой о покровительстве к королю Франции. Его жалобное посольство возбудило сильное сострадание и добилось некоторой помощи, а начальство над отправленными вспомогательными войсками было вверено маршалу Бусико, в котором благочестивое рыцарское мужество воспламенялось от желания отомстить неверным за свой плен. Он отплыл с четырьмя военными кораблями из Эгесморта к Геллеспонту, силою открыл себе проход, который охраняли семнадцать турецких галер, высадил подле Константинополя шестьсот рыцарей и тысячу шестьсот стрелков и сделал своей армии смотр на близлежащей равнине, не обратив никакого внимания на то, как многочисленны греки и какова их военная выправка. Благодаря его прибытию блокада была снята и со стороны моря, и со стороны суши; летучие эскадроны Баязида были принуждены держаться на более почтительном расстоянии, и несколько замков в Европе и в Азии были взяты приступом императором и маршалом, которые сражались рядом друг с другом с одинаковым мужеством. Но оттоманы скоро возвратились в более значительном числе, и по прошествии целого года, проведенного в борьбе, неустрашимый Бусико решился покинуть страну, которая уже не была в состоянии ни уплачивать его солдатам жалованье, ни снабжать их съестными припасами. Маршал предложил Мануилу посетить французский двор для того чтоб лично просить о помощи людьми и деньгами, и посоветовал ему положить конец всем внутренним раздорам, уступив, престол своему слепому сопернику. Это предложение было принято; владетель Селибрии был приглашен прибыть в столицу, и так было в ту пору бедственно положение государства, что судьба изгнанника казалась более завидной, чем судьба монарха. Вместо того чтоб радоваться счастью своего вассала, турецкий султан предъявил свои права на столицу как на принадлежавшую ему собственность, а когда император Иоанн отказался удовлетворить это требование, Константинополь стал более прежнего страдать от бедствий войны и голода. От такого врага нельзя бы было спастись ни просьбами, ни сопротивлением, и варвар поглотил бы свою добычу, если бы не был низвергнут в решительную минуту с престола другим, более его могущественным варваром. Благодаря победе, одержанной Тимуром, или Тамерланом, падение Константинополя замедлилось почти на пятьдесят лет, а эта важная, хотя и случайная услуга заставляет нас включить в эту историю описание жизни и характера монгольского завоевателя.

ГЛАВА LXV

Возведение Тимура, или Тамерлана, на самаркандский престол. — Его завоевания в Персии, Грузии, Татарии, России, Индии, Сирии и Анатолии. — Его война с турками. — Поражение и взятие в плен Баязида. — Смерть Тимура. — Междоусобная война между сыновьями Баязида. — Восстановление турецкой монархии Мехметом Первым. — Мурад Второй осаждает Константинополь. 1361-1448 г.г.

Завоевать мир и владычествовать над ним было главною целью Тимурова честолюбия. Жить в памяти и в уважении потомства было вторым желанием его благородной души. Все мирные и военные события его царствования записывались его секретарями; их описания просматривались теми, кому были всех ближе знакомы их подробности, и как между подданными, так и между родственниками Тимура существовало убеждение, что монарх сам писал комментарии к своей биографии и сам составил Учреждения для своего правительства. Но эти заботы о посмертной славе были бесплодны, а те драгоценные памятные заметки были написаны на монгольском или на персидском языке и потому с их содержанием не был знаком остальной мир или, по меньшей мере, не была знакома Европа. Побежденные им народы увлекались низким и бессильным желанием отомстить за свое унижение, а невежество долго повторяло выдумки тех клеветников, которые распространяли неверные сведения о его происхождении, характере и внешности и даже заменили его имя именем Тамерлана. Однако если бы он действительно возвысился из звания простого крестьянина до владычества над Азией, то этот факт не унизил бы его, а возвысил в общем мнении, и его хромота могла бы ставиться ему в упрек только в том случае, если бы он сам имел слабость стыдиться этого природного или, быть может, делающего ему честь увечья.

В глазах монголов, считавших верховную власть неотъемлемою принадлежностью Чингисова рода, он конечно был мятежником; однако он происходил от благородного племени Берласса; его предок в пятом колене Карашар Невиан был визирем при Джагатае в основанном этим последним царстве - Мавераннахре, а за несколько поколений перед тем род Тимура находился в родственной связи с императорским родом, по меньшей мере по женской линии. Он родился в сорока милях к югу от Самарканда, в селении Зебзаре, на плодоносной территории Каша; его предки жили там наследственными вождями и имели под своим начальством тумен из десяти тысяч всадников. Он родилсяв один из тех периодов анархии, которые предвещали падение азиатских династий и открывали поприще для честолюбия авантюристов. Род джагатайских ханов пресекся; эмиры стали стремиться к независимости, а их внутренним распрям могли на время положить конец только победа и тирания кашгарских ханов, которые вторгнулись в Трансоксианское царство (Ма-вераннахр) во главе армии, состоявшей из гетов или калмыков. Тимур выступил на общественное поприще на двенадцатом году от рождения, на двадцать пятом году он предпринял освобождение своего отечества, и народ обратил свои взоры и возложил свои упования на героя, который с самоотвержением вступался за его интересы. Высшие гражданские и военные должностные лица поклялись спасением своей души, что будут поддерживать его, не жалея ни своей жизни, ни своего состояния; но в минуту опасности они убоялись и хранили молчание, и Тимур, проведя на самаркандских высотах семь дней в напрасном ожидании, удалился в степь только с шестидесятью всадниками. Беглецы были настигнуты отрядом из тысячи гетов; Тимур отразил их после страшного побоища и принудил своих врагов воскликнуть: “Тимур — удивительный человек; на его стороне и счастье, и милость Божия”. Но в этом кровопролитном сражении число его приверженцев уменьшилось до десяти, а вскоре после того оно еще уменьшилось вследствие дезертирства трех хорезмийцев. Он бродил в степи, имея при себе жену, семерых товарищей и четырех коней, и провел шестьдесят два дня в отвратительной темнице, из которой спасся благодаря своему собственному мужеству и благодаря угрызениям совести своего гонителя. Переправившись вплавь через широкий и быстрый Жихун или Аму-Дарью, он в течение нескольких месяцев вел жизнь бродяги и изгнанника на окраинах соседних государств. Но невзгоды придали новый блеск его репутации; он научился распознавать тех, кто был лично ему предан и кто соединил свою судьбу с его судьбой; он научился употреблять в дело разнообразные способности людей для их пользы, и главным образом для своей собственной. Когда Тимур возвратился на родину, к нему стали присоединяться отряды союзников, тщательно отыскивавших его в степи, и я нахожу уместным цитировать описание одной из таких счастливых встреч во всей его трогательной простоте. Он явился в качестве проводника к трем вождям, имевшим при себе семьдесят всадников. “Когда они увидали меня, — говорит Тимур, — они были вне себя от радости; они сошли с коней, подошли ко мне, стали на колена и поцеловали мое стремя. Я тоже сошел с коня и обнял каждого из них. На голову первого из этих вождей я надел мою чалму, второго я опоясал моей перевязью, украшенной драгоценными каменьями и отделанной в золоте, на третьего я надел мое собственное верхнее платье. И они плакали, и я плакал, а когда настал час молитвы, мы молились вместе. Потом мы сели на коней и отправились к моему жилищу; там я собрал мой народ и угощал его”. К этим отрядам его приверженцев скоро присоединились самые храбрые племена; он повел их против более многочисленных врагов, и после разных превратностей военной фортуны геты были окончательно вытеснены из Мавераннахра. Он уже много сделал для своей личной славы, но чтоб принудить равных с ним по положению людей повиноваться ему как повелителю, ему еще предстояло немало работы — нужно было вести себя с большой ловкостью и даже проливать кровь. Самой любимой из его жен была сестра эмира Гуссейна, которого он принял в соправители ради знатности его происхождения и ради его могущества; но Гуссейн оказался негодным и недостойным соправителем. Их согласие было скоро нарушено взаимным недоверием; но в часто возобновлявшихся между ними ссорах Тимур умел сделать так, что обвинения в несправедливости и вероломстве падали на его соперника, а после того как Гуссейн потерпел окончательное поражение, он был убит несколькими предусмотрительными друзьями Тимура, осмелившимися в последний раз ослушаться приказаний своего повелителя. Когда Тимуру было тридцать четыре года, общий сейм, или курултай, облек его императорскою властью; но он делал вид, будто чтит род Чингиса, и в то время как эмир Тимур владычествовал в Джагатае и на Востоке, тот, кто носил титул хана, служил простым офицером в армии своего подчиненного. Плодородные владения, простиравшиеся на пятьсот миль и в длину и в ширину, могли бы удовлетворить честолюбие подданного; но Тимур стремился к всемирному владычеству, и перед его смертью джагатайская корона была одной из двадцати семи корон, которые он возложил на свою голову. Я не буду вдаваться в подробности побед, одержанных им в тридцати пяти кампаниях, и не буду следить за ним в его многократных походах на азиатском континенте, а вкратце опишу его завоевания I) в Персии, II) в Татарии и III) в Индиии затем перейду к более интересному описанию его войны с оттоманами.

I. В юриспруденции завоевателей всегда легко отыскивается какой-нибудь законный мотив для войны — собственная безопасность или мщение, честь или религиозное рвение, право или выгода. Лишь только Тимур присоединил к своим джагатайским владениям зависевшие от них Хорезм и Кандагар, он обратил свои взоры на Иран, или Персию. После смерти последнего из потомков великого Хулагу, Абусаида, эта обширная страна, простиравшаяся от берегов Аму-Дарьи до берегов Тигра, осталась без законного государя. В течение более сорока лет она не знала ни внутреннего спокойствия, ни правосудия, и Тимур, нападая на нее, как будто исполнял желание угнетенного народа. Местные маленькие тираны могли бы отразить его соединенными силами; но они защищались поодиночке и пали один всед за другим, а различие в их судьбе зависело только от того, что одни из них спешили изъявить покорность, а другие упорствовали в своем сопротивлении. Владетель Ширвана, или Албании, Ибрагим поцеловал подножие императорского трона. Его приношения состояли из шелковых тканей, коней и драгоценных каменьев, а по татарскому обычаю в каждом из этих отделов было по девяти предметов; но один склонный к критике зритель заметил, что рабов было только восемь: “Девятый раб — я сам”, — возразил Ибрагим, заранее приготовившийся выслушать этот упрек, и его лесть была награждена улыбкой Тимура. Владетель Фарса, или собственно так называемой Персии, шах Мансур был самым слабым из врагов Тимура, но оказался самым опасным. Во время битвы под стенами Шираза он с тремя или четырьмя тысячами солдат привел в расстройство куль, или центральный отряд, который состоял из тридцати тысяч всадников и в котором сражался сам император. Вокруг знамени Тимура оставалось не более четырнадцати или пятнадцати телохранителей; но он стоял неподвижно как скала, и на его каску упали два тяжелых удара палаша, монголы снова собрались вокруг него и бросили к его стопам голову Мансура, а он изъявил свое уважение к храбрости врага тем, что приказал истребить всех мужчин, принадлежавших к этой неустрашимой расе. Из Шираза его войска двинулись к Персидскому заливу, а богатство и бессилие Ормузаобнаружились в том, что он обязался уплачивать ежегодную дань в шестьсот тысяч золотых динаров. Багдад уже не был городом мира и резиденцией калифов, но самое лестное из завоеваний хана Хулагу не могло быть оставлено без внимания его честолюбивым преемником. Тимур покорил все страны, лежащие вдоль течения Тигра и Евфрата от устьев этих рек до впадения их в море; он вступил в Эдессу и наказал поклонявшихся черному барану туркменов за то, что они совершили святотатство, ограбив шедший в Мекку караван. Жившие в горах Грузии христиане еще отвергали религию магометан и не подчинялись их владычеству; Тимур предпринимал туда три экспедиции, которые были поставлены ему в заслугу в качестве гази, или священной войны, а владетель Тифлиса сделался его приверженцем и другом.

II. Для нашествия на Туркестан, или восточную Татарию, могло служить мотивом заслуженное возмездие. Из личного достоинства Тимур не мог оставлять гетов безнаказанными; он перешел через Сыр-Дарью, покорил Кашгарское царство и семь раз проникал внутрь их страны. Самый отдаленный его лагерь был раскинут к северо-востоку от Самарканда в двух месяцах пути, или в четырехстах восьмидесяти милях, а его эмиры, переправившись через реку Иртыш, наложили на лесах Сибири грубую печать в воспоминание о своих подвигах. Завоевание Кипчака, или западной Татарии, было вызвано двойным мотивом — желанием оказать помощь угнетенным и желанием наказать неблагодарных. Спасшийся бегством принц Тохтамыш был принят при дворе Тимура и нашел там защиту; послов Аврусс-хана Тимур с высокомерием отправил назад и в тот же день послал вслед за ними джагатайскую армию, которая возвратила Тохтамышу владычество над Северной монгольской империей. Но после десятилетнего царствования новый хан позабыл об услугах и о могуществе своего благодетеля, которого он считал узурпатором священных прав Чингисова рода. Он проник в Персию сквозь дербентские ущелья во главе девяноста тысяч всадников; имея в своем распоряжении бесчисленные военные силы, которые добыл из Кипчака, из Болгарии, из земли черкесов и из России, он переправился через Сыр-Дарью, сжег Тимуровы дворцы и принудил Тимура защищать среди зимних снегов Самарканд и свою собственную жизнь. После того как император обратился к своему противнику с легкими укорами и затем одержал блестящую победу, он решился отомстить за себя и два раза вторгался в Кипчак с востока и с запада, со стороны Каспийского моря и со стороны Волги, с такими громадными военными силами, что правое крыло его армии было отделено от левого расстоянием в тринадцать миль. Во время пятимесячного похода эти войска редко встречали следы человеческих ног, а их ежедневное пропитание нередко зависело от случайностей охоты. Наконец армии двух противников сошлись одна с другой; но вероломство знаменосца, опустившего в пылу сражения императорское знамя Кипчака, окончило борьбу в пользу джагатайцев, и Тохтамыш (я выражаюсь словами Учреждений) оставил род Туши на произвол ветру запустения. Он сначала бежал к христианскому владетелю Литвы, потом опять возвратился оттуда на берега Волги и, выдержав пятнадцать сражений с одним домашним соперником, наконец погиб в пустынях Сибири. Преследуя бегущего врага, Тимур проник внутрь подчиненных ему русских провинций; один член владетельного княжеского дома был взят им в плен среди развалин его резиденции, а из гордости или по невежеству восточные жители легко могли принять Елец за столицу государства. Москва была объята страхом при приближении татар, а ее сопротивление было бы слабо, так как русские возлагали свои надежды на чудотворную икону, заступничеству которой приписали случайное или добровольное отступление завоевателя. Честолюбие и предусмотрительность влекли его на юг; страна была опустошена, а монгольские солдаты уже успели обогатиться добычей, состоявшей из дорогих мехов, из антиохийских полотени из слитков золота и серебра. На берегах Дона, или Танаиса, он принимал смиренную депутацию от египетских, венецианских, генуэзских, каталонских и бискайских консулов и купцов, занимавшихся торговлей в городе Тане, или Азове, лежащем близ устья названной реки. Они поднесли ему подарки, пришли в восторг от его великолепия и поверили его царскому слову, что им не грозит никакая опасность. Но вскоре вслед за мирным прибытием одного эмира для осмотра магазинов и порта началось опустошительное нашествие татар. Город они обратили в пепел; мусульман они ограбили и выгнали, а не успевших укрыться на своих кораблях христиан осудили или на смертную казнь, или на рабство. Мстительность побудила Тимура сжечь города Сарай и Астрахань — эти памятники зарождавшейся цивилизации; тщеславие побудило его заявить, что он проник в такую страну, где царствует вечный дневной свет, — а это необычайное явление дало магометанским законоучителям право освободить его от обязанности совершать вечернюю молитву.