Чтение онлайн

Постановили:

1. Ввиду прибытия Добровольческой армии в Кубанскую область и осуществления ею тех же задач, которые поставлены Кубанскому правительственному отряду, для объединения всех сил и средств признается необходимым переход Кубанского правительственного отряда в полное подчинение генералу Корнилову, которому предоставляется право реорганизовать отряд, как это будет необходимо.

2. Законодательная рада, войсковое правительство и войсковой атаман продолжают свою деятельность, всемерно содействуя военным мероприятиям командующего армией.

3. Командующий войсками Кубанского края с его начальником штаба отзываются в распоряжение правительства для дальнейшего формирования Кубанской армии.

Подписи:

Генерал Корнилов, генерал Алексеев, генерал Деникин, войсковой атаман…».

Вздрагивающей рукой взяв ручку, Филимонов подписался под текстом. Вслед за ним подписали бумагу остальные участники совещания.

Покровский первым вышел из комнаты и, столкнувшись в полутемной прихожей с командиром черкесского полка, с раздражением бросил:

— Вы, полковник, все дело испортили!

Утром Глаша зашла по делам ревкома в здание бывшего Второго дворянского собрания к Рудняковой, избранной неделю назад председателем исполнительного комитета Екатеринодарского Совета. В кабинете, облокотившись на стол, сидел усталый человек с серым, землистым лицом и глубоко запавшими щеками.

— Это товарищ Фролкин, — представила его Руднякова и, быстро пожав руку Глаше: — Вот садись и послушай о судьбе заложников, уведенных филимоновцами за Кубань.

— Так вот… — Фролкин кашлянул и продолжил прерванный приходом Глаши рассказ — На вопрос заложников: «Зачем нас гоняют в обозе?»— офицеры отвечали: «Это в напоминание вашим товарищам. Как будут поступать они с нашими, так поступим и мы с вами». — Фролкин прикрыл рукой дыру на рукаве пиджака и вздохнул. — Ночь на двадцать восьмое февраля мы провели в Энеме под усиленным конвоем. Утром нас погнали дальше, вслед за обозом, к станице Пензенской. При приближении отряда Покровского все население станицы бежало. Хаты были пусты. В Пензенской нас поместили в станичную тюрьму. Туда же было посажено несколько местных казаков, обвиненных в сочувствии большевикам. Одного из них казаки вскоре расстреляли во дворе тюрьмы. В Пензенской простояли три дня, потом двинулись дальше на юг. Покровский, по-видимому, хотел прорваться в горы, но что-то нарушило его планы, и он отступил назад, в Пензенскую. Во время отступления офицеры говорили нам, что город взят генералом Корниловым и теперь они имеют другую задачу. Вскоре мы оказались в ауле Чищи. Там объявили, что в Екатеринодаре якобы расстреляно сто семьдесят пять офицеров и что мы будем в отместку за них уничтожены. Действительно, ночью восьмого марта нас вывели из амбаров и разделили на две партии: одну — в двадцать пять человек, другую — в пятнадцать. В меньшую попали Карякин, Лиман- ский, Янковский, Асаульченко. Меня сунули в большую партию. Казаки, держа оружие на изготовку, повели нас в поле, к небольшой речке. Перегнали через мост, и мы очутились на пустынном плацу. — Фролкин закашлялся.

Руднякова налила из графина и заботливо подала ему стакан воды.

От тяжелого простудного кашля у Фролкина высоко подпрыгивали и вздрагивали плечи. Отпив немного, он вновь принялся рассказывать ровным, усталым голосом:

— Сотник скомандовал: «Стой! Караул, отходи!» Один из наших понял, что сейчас нас начнут стрелять, бросился бежать. Казаки открыли по нему пальбу. Кто-то еще ринулся наутек. Сотник закричал: «Бей всех!» Раздался залп. Я схватился за голову…

Глаша ощутила во рту горький привкус порохового дыма и тоже тяжело облокотилась на стол. С какими же палачами ушел Ивлев! Никаких офицеров в Екатеринодаре не казнил никто, а они там убили сразу двадцать пять коммунистов…

— Пуля пробила каблук сапога, — продолжал Фролкин, — я упал, когда все уже лежали и стрельба окончилась, а сотник распорядился: «Проверить штыками!» Я замер, ожидая, что вот- вот штык вонзится в меня, но казак возле меня крикнул: «Живых нет!» Казаки шарили по карманам, с некоторых убитых стаскивали сапоги. Наконец сотник сказал: «Ну, пошли: там еще осталась партия!» Когда они скрылись, я поднял голову.

— Расстрел заложников! Что может быть бессмысленней и беззаконней! — Руднякова стукнула кулаком по столу.

Глаша молчала, вся внутренне сжавшись. «Неужели Ивлев, чистый, гуманный, узнав о расстреле, останется в отряде Покровского? Он, человек возвышенного склада души, не терпящий никакой жестокости, должен понять, что при любых обстоятельствах от заложников не зависят действия тех, кто пришел в Екатеринодар. Если он узнает о казни двадцати пяти человек у аула Чищи, то поймет, что ему не по пути с теми, кого он принимает за своих единомышленников, Он пошел с ними не затем, чтобы зверствовать, расстреливать, совершать противочеловеческие, бессмысленные жестокости…»

Фролкин, окончив рассказ, сидел сгорбившись у стола, закрыв руками лицо. Руднякова глядела на него глазами, полными слез. Безыскусный рассказ Фролкина произвел на нее такое же впечатление, как и на Глашу.

— Я вот что решила, — наконец объявила она. — Сегодня поручим полевому штабу разыскать под аулом Чищи и доставить в Екатеринодар тела всех наших казненных товарищей. Наш первейший долг — предать их земле со всеми революционными почестями. И пожалуй, следует взять у родных и близких фотографии погибших и составить большую фотовитрину. А когда Филимонов и Покровский предстанут перед народным трибуналом, а это произойдет скоро, пусть они тогда не просят пощады!

Корнилов шел вдоль забора по узкой кромке еще не растоптанного ногами снега и, чтобы не соскользнуть в разжиженную грязь, придерживался одной рукой за доски забора, а другой — опирался на палку.

Ивлев, сопровождая его, шагал позади и думал: «Будь Корнилов барин-аристократ, а не сын казака-крестьянина, вряд ли он побрел бы пешком отдавать личный визит Филимонову».

Филимонов жил далеко от площади, в белой хате под камышом. Увидя командующего, атаман вышел встретить его.

Приподняв шапку, Корнилов поднялся на узкое крылечко и протянул атаману смуглую, почти коричневую, руку.

— Решил в минуту досуга навестить вас, Александр Петрович!

— Милости просим, ваше высокопревосходительство! — Филимонов засуетился и распахнул дверь в хату. — Вот, знакомьтесь с моей супругой.

К Корнилову подошла небольшого роста, ладно скроенная дама, с темными, хорошо причесанными волосами, в белой вязаной кофточке, туго облегавшей высокую грудь.

— Зинаида Ивановна!

Корнилов приосанился и, стукнув каблуками порыжевших сапог, поцеловал ее руку. И пожаловался:

— А я-то в разлуке с женой и детьми с января. Теперь даже и не знаю, где они. Ведь и на Тереке большевики…

Сочувственно выслушав его, Зинаида Ивановна сказала:

— А мы с Александром Петровичем решили: если жили вместе, то и умирать должны вместе. Вот я и пошла с ним в наш кубанский поход.

Филимонов помог Корнилову снять бекешу, но, не находя, куда повесить, бережно перекинул ее через спинку деревянной кровати, занимавшей добрую половину казачьей горницы. Туда же положил свою шинель и Ивлев.