Чтение онлайн

— Боюсь, — созналась Алла Синицына, — наша интеллигенция, и в особенности молодежь, сбитая с толку событиями гражданской войны, будет так же, как Маша, ратовать за монарха…

— Не бойтесь, — сказал Ивлев. — Корнилов считает себя республиканцем и не позволит монархическим элементам всплыть наверх.

— Я тоже верю в Корнилова, — проговорила Синицына. — Но куда он намерен повести нас из Новодмитриевской?

— Быч, Рябовол и другие лидеры Кубанского правительства тянут Корнилова в Ейский округ. Утверждают, будто там казачество уже восстало против большевиков. Но Корнилов хочет добыть достаточно боеприпасов и взять Екатеринодар. Вчера Богаевский двумя короткими ударами своей кавалерийской бригады овладел станицами Григорьевской и Смоленской. Однако боеприпасов не захватил.

Ивлев взглянул на часы.

— Подождите! — Разумовская взяла Ивлева за локоть. — Вы не знаете, что это за канонада была слышна весь вчерашний вечер?

— В штабе ходят слухи, будто против большевиков восстал чехословацкий корпус, — ушел от вопроса Ивлев. — Но если он и восстал, то оттуда, с Волги и из Сибири, где он находится, канонада не будет слышна…

— Как только Корнилов приведет нас в Екатеринодар, — воскликнула Синицына, — мы запируем на три дня, три ночи и три часа!..

На углу Екатерининской и Красной Глаша встретила Руднякову и остановилась с ней у входа в ресторан гостиницы «Лондон», из-за занавешенных окон которого доносились звуки струнного оркестра и нестройный гул голосов.

— Вы всё заняты и заняты, — пожаловалась Глаша, — а мне надо сообщить вам кое-что о Максе Шнейдере. Вы как член ревкома и председатель городского Совета должны положить конец бесконтрольным действиям этого чрезвычайного комиссара… Я боюсь, что одесский апаш утащит все ценности, которые конфискует в городе.

— Ну, не может быть. Впрочем, рассказывай. — Руднякова взяла Глашу за руку.

— Хорошо, я сейчас расскажу, что творил он в Зимнем театре.

Но едва Глаша начала свой рассказ, как в ресторане раздалась трескучая револьверная пальба. Публика шарахнулась с тротуара на мостовую. Двери ресторана широко распахнулись. Грохоча сапогами по ступеням мраморной лестницы, оттуда выбежал Золотарев, а вслед за ним — Сорокин.

На улице они метнулись в разные стороны, к своим коням, и, вскочив на них, умчались: Сорокин — к Екатерининскому скверу, Золотарев — в сторону вокзала.

Руднякова бросилась к швейцару ресторана:

— Что случилось?

Швейцар недоуменно разводил руками.

Руднякова потянула за собой Глашу:

— Пошли наверх, выясним, в чем дело!

В ресторанном зале плавали клубы дыма, пахло порохом и спиртом. Несколько столиков были опрокинуты вверх ножками. На полу среди стекла и белых осколков разбитых тарелок лежал человек в военном френче и желтых сапогах со шпорами.

Руднякова наклонилась над ним. «Коновалов… политкомиссар штаба гарнизона». Она потеребила его за плечо:

— Товарищ Коновалов!

Глаша тоже склонилась над ним и увидела кровь, сочившуюся сквозь карман френча.

У Рудняковой задрожал подбородок.

— Надо вызвать карету «скорой помощи». Глаша, ищи людей!

Глаша побежала в буфетную комнату и там между ящиками с бутылками нашла спрятавшегося пухлолицего грузина-буфетчика.

— Надо вызвать врачей! Где у вас телефон?

— Я сейчас, я сию минуту позвоню, — по-лакейски засуетился буфетчик.

— А кто стрелял в комиссара?

— Я, милый товарищ, ничего не видел и ничего не знаю. Вот спрашивайте у старшего официанта… Он был в зале. А я тут с ящиками и вином возился. — Буфетчик протянул руку за высокий посудный ящик и вытащил оттуда прятавшегося за ящиком рябоватого малого. — Вот он вам расскажет. Говори, Яблоков: что видел?

— Пойдемте, товарищ Яблоков. С вами поговорит председатель городского Совета, — сказала Глаша.

— Я тоже ничего не знаю и не видел. — Яблоков с выражением нарочитой глупости замигал короткими ресницами.

— Но вы же обслуживали Золотарева и Сорокина?

— Я-с. Но товарищ Иван Лукич Сорокин и товарищ Золотарев одновременно стреляли. И кто попал в товарища комиссара, я не видел.

— А в кого они стреляли?

— Они стреляли друг в друга.

— Но почему же вдруг ранен Коновалов?

— А товарищ комиссар Коновалов становился меж ними. Не позволял стрелять им… Он хотел примирить их…

— Врачи прибыли! — сказал буфетчик, увидя людей в белых халатах, входивших в зал ресторана.

Пожилой, несколько согбенный врач, в пенсне, чем-то отдаленно напоминавший Чехова, очень деловито прошел через зал и, ни с кем не здороваясь, присел на корточки у тела Коновалова.

Сестра милосердия с черными бровями, оттененными белоснежной косынкой, опустилась рядом с врачом на колени, расстегнула френч на груди Коновалова и одним умелым рывком разорвала нижнюю сорочку, алевшую пятнами крови.

Врач внимательно осмотрел пулевое отверстие, черневшее у левого соска, поднял на Руднякову глаза и с какой-то безнадежной укоризной сказал:

— Пуля прошла сквозь сердце.

Молоденькая сестра милосердия выпрямилась и, сдвинув угольно-черные брови, уставилась на Глашу сумрачно-темными глазами:

— Что же это происходит?..

Глаша смущенно потупилась. В самом деле, что же это такое — убить молодого коммуниста, которого городской комитет партии поставил комиссаром в штаб гарнизона! Неужели Золотарев и Сорокин останутся безнаказанными?

Этот вопрос она задала Рудняковой. Та положила руку ей на плечо и со вздохом сказала:

— Милая моя, голыми руками их не взять. У них оружие, пулеметы, бронепоезда… Но главный и самый опасный враг наш — Корнилов. Он с минуты на минуту может нагрянуть. Вот и приходится пока терпеть таких, как эти.

— Но мы не одолеем Корнилова, если не покончим с золотаревщиной и шнейдерщиной, — настаивала Глаша. — Нельзя терпеть тех, кто убил Коновалова…

— Ладно, пойдем в ревком, — согласилась Руднякова. — Там я предложу, чтобы твой отец взялся за расследование. Убийцу, если им окажется даже Сорокин, мы поставим к стенке.