Чтение онлайн

Военные двуколки, извозчичьи линейки, трамваи со звоном и стуком безудержно проносились мимо.

Апостолов начал стрелять в воздух и наконец, увидев, что его выстрелы не производят должного впечатления, сунул маузер в кобуру и вскочил в фаэтон.

— Гони, Рожков, на бойню, к Сорокину!

Глаша мигом подбежала к фаэтону.

— Товарищ комиссар, вы точно знаете, что Иван Лукич там?

— А вам он нужен? Тогда ставьте велосипед в экипаж. Я вас туда вмиг доставлю. — Апостолов помог втащить велосипед и подтолкнул под локоть знаменитого екатеринодарского лихача.

— Разлюбезный Рожков, скачи курьерским!

Держась одной рукой за малиновый кушак лихача, Апостолов рассказывал Глаше:

— Мы разной контры нагнали рыть окопы, а она панику учинила. Надо шлепать буржуев без пощады. Иван Лукич тут на моих глазах расколол шашкой одного паникера. Мы с Сорокиным кровные друзья. Он меня, как бывшего матроса-шмидтовца, сразу же поставил на пост комиссара арсенала.

Миновав обширную площадь Сенного базара, фаэтон понесся вокруг городского кладбища, потом вдоль Ростовского бульвара.

За скотобойней, в стороне от кладбища, в небе резко лопалась шрапнель, оставляя в воздухе двойные клубы белого и розового дыма. Картечь горохом сыпалась сверху на мостовую.

У трамвайной остановки «Бойня» стояли раненые, раздетые по пояс. Молоденькие сестры милосердия в белых халатах и косынках наспех бинтовали им окровавленную грудь, плечи, руки.

Раненые тут же садились в открытые по-летнему вагоны трамваев.

— Во-он, кажись, и Сорокин! — Апостолов указал рукой на группу всадников, скакавших в сторону кирпичных корпусов трамвайного депо. — Давай туда!

— А картечь? — было заупрямился лихач. — Вишь, долбит по булыжнику, того и гляди лошадь зашибет.

— А это не видишь? — Апостолов поднес дуло маузера к бороде извозчика.

Под вечер, как только Партизанский полк укрепился на позициях близ пригорода, Корнилов решил обосноваться со штабом тут же, в белом одноэтажном домике молочной фермы.

Ивлев несколько опередил небольшую группу конных офицеров, сопровождавших командующего, а на повороте дороги остановился и оглянулся.

Он увидел группу адъютантов и ординарцев командующего, которая почти стереоскопическим силуэтом рисовалась на просторе золотисто-оранжевого неба.

Корнилов на высоком буланом коне, шедшем шагом, ехал впереди. Предзакатный, прощально-желтый свет озарял его сосредоточенное темное лицо.

Жадный к краскам, Ивлев на мгновение зажмурил глаза, чтобы мысленно воссоздать и тем самым навсегда закрепить в памяти живописную корниловскую свиту, рельефно выделявшуюся на приволье зеленеющих полей, облитых лимонно-розовым светом идущего на закат солнца.

Именно из подобных эпизодов часто складывается история, и художник обязан вбирать их в свою кладовую, с тем чтобы потом перенести на холст.

Впереди, справа от дороги, на невысоком пологом бугре, среди рощицы показался белый домик. Ветви деревьев в мелких и слабых листочках едва скрывали его.

Корнилов круто свернул к домику и, взмахнув плетью, хотел заставить коня перескочить глубокую канаву, отделяющую рощицу от дороги.

Гнедая перешагнула через ров, и тогда Ивлев увидел лежавшего на дне канавы дюжего, широкогрудого, в полосатой тельняшке матроса с лилово-багровым от крови лицом…

Некогда местность вокруг домика, с высокими кручами правого, бугристого, берега Кубани, называемая Бурсаковскими скачками, была хорошо знакома Ивлеву. Безмятежным летом 1913 года он, работая над картиной, изображающей летящего с кручи в Кубань генерала Бурсака, провел здесь немало часов с мольбертом.

Как далека была тогда эта мирная и спокойная местность от каких-либо грозных событий! А сегодня тут произошел один из решающих и кровопролитных боев за Екатеринодар. Вон сколько убитых за рощицей!

У крылечка с небольшим козырьком Корнилов слез с коня и вошел в узкий коридорчик, по ту и другую сторону которого было по три небольших комнаты.

— Три справа будут наши, — распорядился командующий, — а три комнаты слева пусть займут медики.

— Телефоны для вас в какую комнату поставить? — спросил Долинский.

— Вот сюда! — Корнилов вошел в узкую угловую комнату. Из двух южных ее окон был виден Екатеринодар, а из окна, смотревшего на запад, — Кубань и неоглядные закубанские дали.

Ивлев, привязав Гнедую у дерева, вышел на высокий берег реки. Солнце село, но вода еще отражала шафранно-розовое закатное небо. Ивлев повернулся лицом к городу. Кресты екатеринодарских церквей и соборов лучились позолотой.

От этого домика сельскохозяйственной фермы верст семь до Штабной улицы, до родного крова. Но удастся ли пройти их? Сколько завтра таких, как он, будет убито?

Ивлев представил свое отсутствие в жизни, конец всем мечтам, надеждам — и с тоской подумал: «А Кубань, как всегда, будет широко катить мутные воды, пшеничные поля — так же зеленеть, и даже этот маленький дом, ярко белея стенами, будет стоять незыблемо…»

Наибольшая опасность грозила самой западной окраине города, именуемой «кожзаводами». Туда и направился Леонид Иванович.

В небе ослепительно сверкали шрапнельные разрывы. Впереди шла жаркая винтовочная стрельба. Захлебываясь, торопливо строчили пулеметы. Вместе с осколками летели в воздух булыжины мостовой.

Во дворе артиллерийской казармы сестра милосердия, разложив медикаменты на столе, бинтовала раненых.

Леонид Иванович остановил лошадь подле красноармейца, голова которого была в чалме из марли.

— У тебя большая потеря крови, — говорила сестра раненому. — Тебе надо в лазарет. Иди садись на трамвай и кати!

— Ерунда! — Боец небрежно махнул рукой. — Ежели каждый с пустяковым ранением станет уходить с позиций, то и Екатеринодар некому будет защищать.

— Однако на тебе лица нет, — заметил Леонид Иванович. — Почему не слушаешь сестру?

— Я старый солдат, — ответил раненый. — И в отряде состою замест командира. Люди не обстреляны, и без меня им не удержаться в траншее. — Он вскинул винтовку на плечо и быстро зашагал в сторону, откуда доносилась непрерывная пальба.