Чтение онлайн

Корнилов сел за стол.

— Никогда так не скучал по семье, особенно — по сынишке. Ему-то, моему колмычонку, всего восемь лет. Увижу ли его еще когда-нибудь?..

Корнилов скорбно посмотрел в окно, вдаль, на желток солнца, медленно ускользавший за крыши соседних хат.

Человек с монгольскими глазами, уже пожилой, уставший, он в эту минуту совсем не походил на того Корнилова, которого до сих пор знал Ивлев. Что-то в его вдруг сгорбившейся фигуре появилось старческое, и на висках, и в черных вислых усах отчетливо серебрились нити седины. «Умаяла, уходила генерала война… — с состраданием подумал Ивлев. — А ему воевать и дальше…»

На столе появилась домотканая скатерть, потом — самовар.

Корнилов тряхнул головой и, согнав с лица тень тоски и скорби, приободрился.

— Если бы у меня было десять тысяч войска, я бы пошел на Москву, а не на Екатеринодар.

— По взятии Екатеринодара у вас, Лавр Георгиевич, будет не десять, а тридцать тысяч, — пообещал Филимонов.

Корнилов придвинул к себе стакан с чаем.

— Если бы большевики в Усть-Лабинской догадались взорвать мост через Кубань, мы попали бы в мышеловку и вряд ли соединились с вами.

— Без вас и нам здесь был бы конец, — сказал Филимонов.

— А в одной из кубанских станиц, — вспомнил Корнилов, — во время ночевки едва не сгорел генерал Алексеев. Спали они с Деникиным в хате на соломе, и она вдруг вспыхнула. К счастью, Деникин болел бронхитом… Закашлялся и проснулся. Хата уже была полна дыма. Антон Иванович вышиб ногой окно, выскочил во двор, потом помог Алексееву выйти из огня. Казаки вынесли ящик с казной. — Корнилов усмехнулся: — С тех пор мы говорим, что наши деньги и в огне не горят…

— О вашем знаменитом побеге из Быхова, — сказала Зинаида Ивановна, — я слышала немало самых разноречивых рассказов и потому по сию пору не представляю, как же на самом деле удалось вам бежать…

Корнилов нахмурился и долгую минуту мрачно молчал.

— Наше заключение в Быхове было довольно своеобразным, — наконец проговорил он. — Там, в гимназии, содержались мы под двойной охраной, которая состояла из солдат Георгиевского полка и всадников Текинского полка. Первые несли внешнюю охрану, вторые — внутреннюю. Вскоре до петроградского совдепа дошли слухи, что мы в тюрьме пользуемся непомерными поблажками. Оттуда немедленно командировали в Быхов специальную комиссию с целью изменения режима нашего содержания в сторону более строгую. Мы окрестили эту комиссию собирательным словом «гоцлибердан».

— Что же оно означает? — поинтересовалась Зинаида Ивановна, наполняя чайник кипятком.

— А в совдепе был эсер Гоц и меньшевики Либер и Дан. Из фамилий этих членов совдепа и сложилось слово «гоцлибердан», — объяснил Корнилов, и узкие глаза его лукаво и озорно блеснули. — Комендантом быховской тюрьмы нашей был полковник Эбергардт, симпатично относившийся к нам. «Гоцлибердан» заменил его грузином подполковником Искервели или Инцкервели, но моих текинцев, к счастью, не сменил. И у нас в заключении после отъезда комиссии осталось все, по существу, по-прежнему. Генералы Деникин, Марков, Лукомский, Романовский, Эльснер продолжали сидеть в общей камере номер шесть, я занимал отдельную комнату в конце коридора.

Слушая Корнилова, Ивлев вспомнил этот длинный коридор и великана текинца Реджеба, бессменно стоявшего в дверях комнаты «сардара». Вспомнил и то, с какой чисто восточной подозрительностью этот великан косился на всех, кто проходил в комнату Корнилова…

— Меня друзья готовили к побегу, — продолжал Корнилов, — и, чтобы приучить георгиевцев к моему отсутствию, я довольно часто по два-три дня не выходил из комнаты. В это время я был занят интенсивной перепиской с Калединым, Алексеевым. Вскоре после октябрьских событий из Ставки приехал полковник Кусонский и сообщил, что в Могилев ожидается эшелон матросов с прапорщиком Крыленко, назначенным главковерхом от Совета Народных Комиссаров. Оставаться в Быхове дольше было равнозначно самоубийству. Мы решили бежать. Деникин должен был отправиться пассажирским поездом через Гомель на Новочеркасск, Лукомский — через Москву, Рязань, Воронеж. Романовский и Марков с полковником Кусонским — на паровозе, на котором он прикатил из Могилева. А я — походным порядком, с Текинским полком.

Ивлев внимательно слушал памятную и ему историю о том, как сначала, 18 ноября, выехали Деникин, Лукомский, Марков и Романовский, а 19-го, часа в два ночи, по сигналу Корнилова в здание вошел Текинский полк и выстроился в коридоре среднего этажа по одну сторону. Потом под командованием прапорщика Гришина пришли шестьдесят два солдата Георгиевского полка.

Корнилов сообщал новые и новые подробности. Так Ивлев узнал, что Корнилов вышел из своей комнаты в полушубке, шапке, в сопровождении неизменного своего стража Реджеба, быстро прошел по коридору и, став посредине между шеренгами текинцев и георгиевцев, громко поздоровался, сначала — с текинцами, потом — с георгиевцами, и объявил, что правительство сочло нужным немедленно освободить его из заключения впредь до окончания следствия и назначения суда. При этом он высоко поднял над головой подложное удостоверение с разрешением на выезд. Наконец сказал, что благодарит солдат за то, что они охраняли его в течение двух месяцев, и жалует им тысячу рублей награды, которые они должны поровну поделить. У подъезда стояли оседланные кони и пулеметная команда. Корнилову подали крепкого степного жеребца, раздалась команда «По коням!», и полк тронулся в далекий путь — на Дон. А спустя часа полтора к тюрьме подкатили на грузовике крыленковские матросы.

— Так, значит… — раздумчиво молвила жена атамана. — Почему же вы в Новочеркасск прибыли без Текинского полка?

— Сильные морозы сделали наш путь совершенно непереносимым, — ответил Корнилов. — Верхом невозможно было усидеть. Шли пешком. А тут еще началось преследование. Текинцы стали говорить: «Куда идти, когда вся Россия большевик?» Под Унечей полк попал под огонь бронепоезда, понес большие потери в людях и конях. И мне пришлось одному пробираться к Каледину.

— Да-а, — сокрушенно вздохнул Филимонов, — нелегкая доля выпала вам, Лавр Георгиевич!

— И о вашем крае можно сказать словами моих текинцев: «Куда идти, когда вся Кубань большевик?» — добавил Корнилов. — Ведь почти каждая кубанская станица встречала нас в штыки и огнем. Особенно нам тяжело было под Кореновской, Выселками и Усть-Лабинской. Да и за Кубанью на нас крепко наседали…

Алла Синицына и Маша Разумовская стояли на высоком крыльце новодмитриевской школы, под треугольным козырьком которого висел белый флаг с красным крестом.

Завидев Ивлева, обе девушки, блистая снежной белизной передников и косынок, сбежали с крыльца и преградили дорогу.

— Милые, вы выглядите так нарядно, будто и не в походе, — поразился Ивлев, обрадованный встречей с подругами Инны и Глаши.

— Алексей Сергеевич, а почему с вами нет Инны? — простодушно спросила Синицына.

— Я же тебе уже говорила: только из-за Глаши Первоцвет, — резко сказала Разумовская. — Вообще не понимаю, как Инна может дружить с большевичкой?!

— Глаша вовсе не большевичка, а очень интеллектуальная девушка, — отпарировала Синицына. — И большевиками она не будет очарована, хотя отец ее и революционер!

— Нет, ты плохо знаешь Глашу и ее отца, — возражала Разумовская. — Леонид Иванович непримирим ко всему прошлому.

— А разве ты воюешь за прошлое? — удивилась Синицына.

Разумовская озадаченно умолкла. Тогда Ивлев, как бы выручая ее, сказал:

— Мы, конечно, не за восстановление монархии. Вот и Корнилов не заговорщик-реставратор. На попытки монархистов вовлечь его в переворот с целью возведения на престол великого князя Дмитрия Павловича он категорически заявил, что ни на какие авантюры с Романовыми не пойдет.