Чтение онлайн

Неподалеку от сестры милосердия, дожидаясь перевязки, стояла большая группа раненых. У многих раны основательно кровоточили, однако красноармейцы, в особенности солдаты фронтовики Дербентского полка, разговаривали весело.

Леонид Иванович подошел к ним.

— Долго вам придется здесь стоять. Сестра-то одна, а вас много. Садились бы в трамваи и катили в городские лазареты.

— А мы не так сильно повреждены, — сказал один из них, блестя лихорадочно возбужденными глазами. — Нам лишь бинты наложить, чтоб зря кровью землю не мочить, и опять можно за дело приниматься.

— Однако корниловцы дружно жмут… — заметил Леонид Иванович, прислушиваясь к усилившейся пальбе.

— Ничего, товарищ комиссар, — успокоительным и уверенным тоном пробасил здоровенный рабочий, поддерживая левой рукой правую, израненную осколками снаряда. — Пущай жмут, мы выдержим. А вот когда мы всем гамузом навалимся, они побегут. Загоним мы их всех в закубанские плавни. Там им всем и каюк, и амба.

Раненые засмеялись, а небольшого росточка боец, прижимая к виску полуоторванное пулей ухо, не упустил случая добавить:

— Куда ему, золотопогоннику, супротив всей Расеюшки выстоять. Вот как мы от Батарейной улицы пошли в атаку, а батальон черноморских матросов с нами с левого фланга начал обходить кадета, так они по выгону и побежали, даже готовый обед бросили нам. Вон за тем пригорком их кухня походная с полными котлами супа стояла. — Он кончиком языка аппетитно облизал толстые губы. — Мы тут же и пообедали как следует, а потом снова на кадета пошли, чтоб красноармейское сказать спасибо за угощение обедом.

— Особливо прытко от нас улепетывали молодые казачки, — поддержал его красноармеец, у которого кровоточило плечо. — Видно, в первый раз в дело попали…

Два пожилых санитара с красными крестами на белых нарукавниках принесли на носилках раненного в голову матроса.

— Вот, товарищ комиссар, — обратился один из санитаров к Леониду Ивановичу, — это настоящий герой. Не угодно ли на него посмотреть?

Санитары бережно положили носилки на землю.

Леонид Иванович подошел к матросу. Молодое, загорелое лицо. Из-под рыжеватых волос, спадающих на изогнутые крутой дугой брови, возбужденно блестят глаза. Широкая грудь, туго обтянутая тельняшкой, тяжело и часто вздымается, и ребра отчетливо, резко выступают сквозь ткань тельняшки.

— Он из боя на себе вынес пулемет. Вон какие ожоги получил. — Санитар указал на шею матроса, покрытую, точно татуировкой, багрово-коричневыми черточками. — Это ему прожгло кожу раскаленными стволами.

— Несите его скорей к трамваю! — распорядился Леонид Иванович.

— Верно, — подхватил солдат, прижимавший к виску ухо, — тут не до твоих побасенок, товарищ санитар.

Леонид Иванович, убедившись, что матрос отправлен в лазарет, попрощался с обступившими его ранеными и сел на коня.

Проехав до конца улицы, он увидел бегущих по выгону бойцов.

— Сто-о-ой, братцы! Сто-ой! — Леонид Иванович дал шпоры коню, гикнул и понесся наперерез бегущим. — Ку-да?! Сто-ой!

Несколько человек остановилось. Леонид Иванович сильным рывком осадил скачущего коня.

— На подмогу идет отряд рабочих «Кубаноля», а вы бежите…

— Повертай, ребята! — крикнул один из остановившихся парней, широколицый с багровым кровоподтеком под глазом. — Повертай, братцы, подмога идет! Я этого человека знаю, он не будет трепаться!

Увидев офицеров-корниловцев, бегущих к домикам окраинной улицы, Леонид Иванович взмахнул нагайкой и прокричал:

— За мной, товарищи! Вперед!

Красноармейцы устремились за ним.

Корниловцы, добежав до окраины пригорода, начали разбегаться по домикам и стрелять из окон. Однако огонь этот не мог остановить красноармейцев, они врывались в дома, с ходу вышибая двери. А если двери не поддавались прикладам, взбирались на крыши, стреляли оттуда.

Окраина была очищена, и Леонид Иванович распорядился:

— Вот здесь ройте траншеи и держитесь до последних сил. — Он говорил охрипшим, но уверенным голосом. — Смотрите же, ребята, ежели при новом появлении корниловцев кто дрогнет и побежит, стреляйте такого труса, пусть не сеет паники!

Когда Корниловский полк снова выдвинулся на передовые позиции, бой под Екатеринодаром закипел с особой силой. Орудийные удары следовали один за другим. Над светлой зеленью весенних полей то и дело вспыхивали сизые дымки.

Корниловцы перешли в решительное наступление.

Сам генерал, дожидаясь переломного момента, не выходил из комнаты. Иногда он поднимал голову и прислушивался к гулу канонады.

По его расчетам, с минуты на минуту должны были прискакать добрые вестники от Богаевского и от Неженцева…

Время перевалило за полдень, этих вестников не было. Красные не оставляли своих позиций. Атака Корниловского полка захлебнулась, полк залег на довольно плоском выгоне, прижатый пулеметным огнем к земле.

Наконец позвонил полковник Глазенап:

— Ваше высокопревосходительство, прошу подмоги. Вышлите хотя бы сотню сабель!

— Могу выслать десяток текинцев из личного конвоя, — сказал Корнилов и бросил телефонную трубку.

Прошел еще долгий час. Корнилов, отчаявшись взять город силами, имеющимися здесь, решил вызвать из Елизаветинской Офицерский полк.

— Поручик, — приказал он Ивлеву, — скачите на переправу и без Маркова не возвращайтесь!

Кубань, бурная от полых вод, усложняла переправу, и невозможно было с помощью одного парома быстро перебросить целую бригаду. Несмотря на все усилия марковцев, паром курсировал медленно. К переправе были согнаны почти все лодки- каюки елизаветинских казаков. Всадники, садясь в лодки, держали лошадей на поводу и тянули за собой в воду. Не все лошади хотели идти в холодную, бурную реку. Иные, доплыв до середины, вдруг поворачивали назад…

Все это бесило Маркова, уже двое суток распоряжавшегося переправой и не спавшего ни часу. Размахивая толстой калмыцкой плетью и бранясь натруженно-надорванным голосом самыми отборными словами, он не сразу обратил внимание на подошедшего к нему Ивлева. Когда же тот доложил, зачем прискакал, генерал разразился еще более виртуозной матерщиной.

— Я должен был брать Екатеринодар, а меня превратили в паромщика! Истинно говорится, когда бог захочет покарать, то прежде всего отнимает разум.