Чтение онлайн

Оскар и Шарлотта переглянулись, но промолчали.

Может быть, впереди действительно война? Или же Гумбольдт ошибается? Вдруг письмо Элизы говорит о другом? Совпадения, конечно, поразительны, но не слишком ли далеко зашел исследователь, пытаясь приписать этот закон природе? И если в ближайшее десятилетие разразится война, что станет с ними? С домом, с исследованиями, с учебой?

Если Оскар и усвоил что-то во время путешествий, так это то, что будущее нельзя предугадать. Оно постоянно меняется. Можно формировать или изменять, если приложить усилия. И он сам - лучшее тому доказательство. Всего несколько лет назад он был простым уличным мальчишкой, теперь его знает весь мир. Человек, который спас жизнь императору.

Он поднял голову и посмотрел на Шарлотту. Та улыбнулась в ответ. Кажется, она думала о том же. Не будем сдаваться, кажется, хотела она сказать. Будем делать то, что делаем, пока не победим. И все будет хорошо.

Ее пальцы нащупали руку молодого человека. Та была теплой и сильной.

Шарлотта хотела ее пожать, но тут вдруг открыла глаза Элиза.

–  Эде! Ми ла оу йе?

Хирург, специалист по травмам головного мозга, главный врач самой большой и важной больницы Берлина сидел за внушительным письменным столом у окна и выглядел довольно растерянным. Шарлотте показалось, что он походил на студента, провалившего государственный экзамен.

–  Да…- протянул он, изучая папку с результатами обследования.

Папка была довольно внушительной.

–  Не знаю, как вам сказать…

–  Лучше всего просто и напрямик,- сказал Гумбольдт.- Поверьте, мы привыкли к странным новостям.

–  Вот и славно,- профессор Вайсшаупт опустил папку на стол.- Тогда начну с хорошего. Госпожа Молин вышла из комы. Судя по тому, что мы видим, у нее нормальные психические и моторные реакции. Она разговаривает, реагирует на раздражение органов чувств - на свет, звуки и прикосновения. Может поднести ко рту чашку, есть и пить, встать и открыть окно. До сих пор все в полном порядке. Естественно, ей еще необходим уход, но через неделю ее уже можно отпустить из больницы.

–  Чудесные новости!
– сказал Оскар с чувством безграничного облегчения.- Значит, после падения у Элизы не будет никаких серьезных осложнений?

–  В физическом плане нет,- ответил доктор.- Рана на голове уже зажила, от нее останется только маленький шрам. Мы наложили шину на запястье, но там только небольшая трещинка, и поскольку госпожа Молин еще молода, эта травма быстро заживет. Нет, меня беспокоит ее умственное состояние.

–  Насколько все тяжело?
– поинтересовался Гумбольдт.

–  Как оказалось, падение вызвало тяжелую амнезию. Нарушение памяти, которое касается воспоминаний о прошлом. Беседовать с ней очень тяжело, так как госпожа Молин разговаривает на языке, который я понимаю только частично. Иногда мне кажется, что она говорит на французском, только на каком-то местном диалекте, которого я никогда не слышал. Правда ли, господин фон Гумбольдт, что ваша спутница жизни родом с острова Эспаньола?

–  С его западной части, совершенно верно. Она родилась в Гаити и выросла там. Мы встретились девять лет назад, и она решилась последовать за мной.

–  Значит, она выучила немецкий язык за короткое время.

–  Правда. У Элизы был талант к языкам.

Профессор огорченно покивал:

–  Это подтверждает мое предположение. Понимаете, человек, который может быстро и хорошо выучить язык, в большинстве случаев обладает ярко выраженным музыкальным слухом. У таких людей особая память на слова, основанная на коннотации, произношении, мелодичности. Они учат язык, как песню или мелодию. Совсем не так, как люди, которые изучают языки с помощью визуальной памяти. Те читают тексты и пытаются связать их с тем, что уже знают. Такое обучение гораздо более длительное, так как приходится связывать различные понятия, основываясь на смысловых связях.

–  Элиза читала с трудом,- подтвердил Гумбольдт.- Но уж если что-то услышала, запоминала сразу.

–  Видите? Именно здесь и кроется проблема. Если аудитивные воспоминания исчезли, в большинстве случаев исчезает и способность говорить на иностранных языках. Остается только родной язык.

–  Гаитянский?
– вмешался Оскар.- То, что мы услышали, было сказано на гаитянском?

–  Предполагаю, что да,- сказал доктор.- Но это еще не все. Хотя исследования в этой области находятся еще на ранней стадии, думаю, что здесь имеется связь с чувством времени. Человеку от природы свойственно восприятие времени. Без восприятия изменений времени мы бы не смогли ловить мяч или играть на музыкальном инструменте, или правильно оценивать повседневные события,- мы оказались бы нежизнеспособными. Мы с коллегами полагаем, что центр восприятия времени находится в области, которую мы называем аудитивной корой головного мозга,- в слуховом центре. Именно эти области у госпожи Молин и пострадали больше всего от падения. Так что не пугайтесь, если она ничего не вспомнит.

–  С ней можно поговорить?

–  Да. Но вы поймете ее, если только владеете гаитянским.

Гумбольдт еле заметно улыбнулся.

–  Пусть вас это не волнует. С иностранными языками мы разберемся.

Элиза лежала у окна и смотрела на зеленый каштан. По его веткам прыгали две белки, распугивая птиц. На губах женщины играла улыбка, которая исчезла, едва вошли посетители. Она поднялась и с любопытством принялась их рассматривать.

–  Приветствую вас, госпожа Молин,- сказал профессор Вайсшаупт.- С вами хотели бы поговорить гости. Вы не будете против, если я поставлю возле кровати стулья?

–  Кийес йо йе?

–  Думаю, она хочет знать, кто вы,- предположил доктор.

Улыбка Гумбольдта сменилась озабоченным выражением.

–  Значит, она действительно нас не узнает?

–  Боюсь, что нет.

–  О, раз так…- он откашлялся.- Меня зовут Карл Фридрих фон Гумбольдт. Помнишь? Мы вместе живем в моем доме у озера,- он потянулся к женщине рукой, но та отодвинулась назад и подтянула одеяло к подбородку.

–  Карл Фридрих? Па янм мишуре пале де ли. Муэн па конпран.

Исследователь нахмурился.

–  Вы правы. Это на креольском. Точнее на языке фаблас.

–  Фаблас?
– переспросила Шарлотта.

–  Родной язык Элизы. Второй язык на Гаити.

–  Не помню, чтобы Элиза говорила с нами на своем родном языке,- заметил Оскар.

–  Потому что это язык рабов,- ответил исследователь.- Не то чтобы она его стыдилась, но на нем говорят только местные.- Гумбольдт оперся на трость: - Все началось с того, что владельцы плантаций покупали африканских рабов, говорящих на самых различных языках. Это позволяло им надеяться, что рабы не будут общаться между собой, и это предотвратит бунты. Естественно, такая ситуация длилась недолго. Из смеси французской лексики и африканских диалектов возник гаитянский язык.- Он достал из сумки светлую ленту и поднял ее, чтобы все увидели: - Похоже, настало время воспользоваться лингафоном. Я кое-что понимаю по-креольски, но нужно, чтобы и нас поняли.

Он заправил ленту под воротник рубашки и включил прибор. Раздалось тихое попискивание.

Исследователь обратился к Элизе:

–  Еске у ка мишуре метр, коулйе а?
– Сейчас ты меня понимаешь?

У Элизы округлились глаза. Она так и осталась сидеть с открытым ртом, удивленно глядя на исследователя.

–  Уи,- наконец кивнула она.

Гумбольдт улыбнулся.

–  Прекрасно. Хорошо, что я уже настроил лингафон на фаблас. Это значительно облегчит общение.

–  Сиб а се мажик.