Закон вечности
Шрифт:
Потом их губы, найдя друг друга, смолкли, и заговорили их сердца.
В груди их гудели серебряные колокола, гудели так слаженно, так величественно, что им захотелось молиться - молиться и ничего больше...
– Боже великий! Соедини наши души и тела, преврати нас в одну-единую, огромную, неиссякаемую жизнь!.. Боже справедливый, дай мне ее кровь и отдай ей кровь мою! Спаси нас от греха и прими от нас наши жизни!..
– Бачана, солнце мое, зачем, откуда ты пришел в мою жизнь... Счастье мое, горе мое... Не надо, радость моя, не надо... Девушка я...
– Боже всесильный! Дай мне силу и волю!.. Сохрани мне ясность разума!.. Спаси меня, боже!..
Взявшись за руки, шли они по шоссе. Лес пробуждался. Птицы готовились спеть гимн солнцу и утру. В окрестных селах залаяли собаки. Где-то за рекой вставший с первыми петухами мужик крыл матом пробравшуюся в огород скотину. Небо стало светлеть. Над верхушками гор зарозовели облака. На Насакирали наступило утро.
Бачана остановился, опустил чемодан у ног Тамары.
– Иди теперь!
– тихо произнес он.
Тамара долго смотрела на него. Потом спокойно спросила:
– Как нам жить дальше?
Бачана промолчал.
– Что ты скажешь соседям?
Бачана пожал плечами.
– Иди...
– с трудом вымолвил он.
– Не забывай меня...
Бачана покачал головой...
– Нет на свете человека, которого бы я любила сильнее тебя!
– Не выходи замуж... Я скоро подрасту...
– Бачана всхлипнул.
Тамара опустилась перед ним на колени и прильнула губами к его рукам.
– Куда же тебе расти больше?
– Она обняла колени Бачаны.
Бачана осторожно высвободился из объятий девушки, отступил на несколько шагов, повернулся и... ушел.
Пройдя с полверсты, он оглянулся. Тамара все так же сидела на дороге и смотрела на него.
И вдруг Бачана вздрогнул от изумления. Он с поразительной ясностью увидел полные слез голубые глаза Тамары. Одни глаза.
В полдень Бачана вошел в столовую. В переполненной комнате было накурено, шумно. Ласа стоял за прилавком, ловкими, привычными движениями нарезал огурцы и помидоры. Увидев вошедшего Бачану, он застыл с ножом в руке. В столовой наступило молчание. Радостные, удивленные, испуганные лица взирали на Бачану, и все они выражали один общий вопрос. С минуту никто не решался нарушить молчание. Первым очнулся Ласа.
– Да вот же он!
– крикнул он и вздохнул с таким облегчением, словно с него сняли сто пудов тяжести. Столовая ожила. Все заговорили разом. И в этом шуме вдруг раздался насмешливый голос Дуту Центерадзе:
– Привет, зятек-бесштанник!
Не обратив внимания на милиционера, Бачана подошел к столу, за которым сидел Торнике Кинцурашвили, и остановился перед ним.
– Куда ты девал девчонку? Может, отвел к деду?
– Торнике был навеселе.
– Торнике Кинцурашвили! Скажи народу, была ли эта женщина нечестной?
– громко спросил Бачана.
– Об этом ты спроси у Ласайи. Ему она служила и тюфяком и подушкой! расхохотался Торнике.
– Дядя Ласа, этот человек говорит правду?
– обратился Бачана к Ласе.
– Не видать мне завтрашнего рассвета и пусть этот нож пронзит мое сердце, если я когда-нибудь словом, делом или даже мысленно оскорбил девушку!
– Ласа наполовину воткнул нож в стойку.
Бачана вновь повернулся к Торнике:
– Если ты мужчина, встань, Торнике Кинцурашвили, и скажи, сколько раз ты бывал у нее? Говори, не стесняйся, все равно она не услышит тебя!
– А ты кто такой, сопляк?! Стану я тебе давать отчет!
– взорвался Торнике.
– Ну так признавайся, сколько раз она тебя выгнала из дому?
– Никто меня не выгонял! Протрезвился - сам ушел... Вот сидит Зосим, спроси у него!
– сбавил тон Кинцурашвили.
– Мамука Яшвили, тебе я верю как никому! Скажи, почему твоя жена Дареджан поскандалила с Тамарой?
– обратился Бачана к Мамуке, который все это время сидел за столом, молча кусая губы.
– Так, по глупости... Жена Дутуйи Центерадзе довела ее своими сплетнями до бешенства...
– проговорил, не поднимая головы, Мамука.
– Ты мою жену не трожь, мерзавец!
– крикнул Центерадзе.
Мамука встал, но Бачана опередил его:
– А теперь признавайтесь, кто же из вас хоть раз переспал с ней? Начни ты, Дуту!
Центерадзе встал. Он встал с намерением выгнать взашей этого наглеца, вздумавшего наводить здесь правопорядок, но Бачана воспринял движение милиционера как ответ на свой вопрос и, схватив торчавший в стойке нож, надвинулся на Центерадзе:
– Врешь ты, подлец, врешь! Трижды ты врывался к ней и трижды был изгнан с позором!.. Наглец и зазнайка ты, Дутуйя Центерадзе, и возвел на честную девушку напраслину лишь потому, что хотел похвастаться перед людьми!.. Прав я, дядя Зосим, или не прав?
– Прав, сынок, вот те крест!
– ответил побледневший Зосим.
– А ты почем знаешь, болван?!
– налетел на него Центерадзе.
– Ты, что ли, сапоги с меня стаскивал?!
– Прав мальчик, люди, клянусь вам богом!
– повторил Зосим.
– Подлый ты человек, Дутуйя Центерадзе!
– бросил Бачана в лицо милиционеру, вложив в свои слова никогда прежде не испытанную силу.
– Убью, сопляк! Смотри, какие он здесь митинги устраивает! Обливает людей грязью! Кто я - представитель законной власти или мальчик на побегушках?
– Схватившись за револьвер, Центерадзе угрожающе пошел на Бачану.
– Обезьяна ты, Дутуйя Центерадзе, вот кто! И плевал я на твой наган!
– Бачана сам двинулся навстречу Центерадзе. Выбежавший из-за стойки Ласа встал между ними.
– Тогда я вам скажу, люди!
– крикнул Бачана.
– Я был вчера ночью у Тамары! Девушкой она пришла к нам и ушла от нас девушкой! Это истина, клянусь вам матерью!..
И вдруг в столовой раздался резкий звук удара, и неожиданно для всех Дуту Центерадзе навзничь опрокинулся на пол. Мамука Яшвили, потирая вспухшую от удара ладонь, подошел к Бачане и той же рукой погладил его по щеке.
– Хороший ты парень, сынок! Ступай себе домой, дальше им займусь я...
Бачана не спеша направился к двери...
9
На двадцать второй день профессор разрешил Бачане переворачиваться в постели. Теперь он мог лежать на боку, подперев голову рукой, и созерцать обоих соседей во всем их блеске. Затем ему назначили лечебную физкультуру, которая заключалась в том, что в течение двух недель он должен был сжимать и разжимать кулаки. Когда Бачаие позволили садиться - случилось это на двадцатый день после первой "амнистии", - в палату вошла девушка столь изумительной красоты, что Булика вдруг выронил из рук банку с мацони. Когда же этот ангел с иссиня-черными волосами и зелеными глазами присел на кровать Бачаны, отец Иорам перекрестился и воскликнул: