Чтение онлайн

Мы ошибочно считаем, что “дети ничего не понимают”.

Заслонившись от жизни, своего и чужого чувства словами, мы подменяем понимание, сочувствие часто только думаньем о понимании.

Дети, напротив, чем они меньше, тем острее умеют сочувствовать, сострадать с теми, кого любят. В отношении боли, чувств, в эмоциональном плане они совершенно незащищенно, в отличие от взрослых, понимают. Не зная, не умея сказать об этом, они просто болеют вместе с любимыми.

Умение осознавать и реализовать поведением эту способность сочувствовать взрослые часто забывают. Но и они, даже не зная того, приобретя ее в самом раннем общении с матерью, практически уже никогда ее не теряют.

Распиная себя на кресте, надо думать совсем уж непреднамеренно, мучит эта шестидесятидвухлетняя жена, мать и бабушка своих мужа, сына, внука и дочку... Нет, дочки у нее уже нет!

Занимаясь последовательно растягиваемым во времени самобичеванием, эта, искупающая отравлением себе будущего отсутствие прошлого, страдалица близких мучит непреднамеренно .

Когда она 27 лет назад родила дочь, у нее тоже не было намерения сделать ее (дочь) неприспособленной к жизни из-за “ранимости”.

Когда дочери было тринадцать лет, у моей пациентки, разводящейся с мужем, тоже не было намерения расщепить душу дочери, ее сердце и ум, ее эмоциональность на две части. Не было намерения навредить ей, заставив забыть, вы-тормозить очень важное для девочки, первое чувство любви к мужчине - забыть чувство к отцу.

Не было у моей пациентки дурных намерений и когда ома, по ленивой привычке ни во что не вдумываться глубоко, “ведь она так ранима”, когда она не дала себе труда «думаться, вчувствоваться в душевный мир своей дочери: ребенка, подростка, девушки, старой девы.

Не было у этой матери дурных намерений, когда она, не имев заметить дочь, верила, что знает ее. Что той достаточно поверхностной опеки, заботы о регулярном питании, о профилактике простуд и “девичьей гордости”.

Не хотела она ничего плохого (кто же его хочет!), когда не ведала, что творила, и чего нужного не сотворила. Когда, позируя перед собой, словно в погоне за первой премией, за путевкой в рай не сотворила самого главного: жизнелюбия дочери, ее умения строить себя и свою жизнь. Не сотворила счастья своего и своих детей.

Намерений дурных у нее не было никогда.

Были дела. И не было нужных дел.

Распиная теперь свое будущее (в шестьдесят два года у нее есть живой сын и маленький внук; мать ее прожила 89 лет; что если и им и ей предстоит еще долгая жизнь!), распиная в привычной позе свое будущее (а что, если и их будущее!), сладострастно отдаваясь самобичеванию, эта, хорошо сохранившаяся бабушка, вовсе “не имеет намерения” вызывать какие-либо дурные последствия для близких. Ни упрекнуть, ни видеть причину своих бед в ком-нибудь другом, ни переложить свою вину на кого-либо она “не хочет”!

Мы с вами не видели пыток, устраиваемых нам напоказ.

И вряд ли поймем, каково ее близким, тоже потерявшим дочь и сестру, быть свидетелями демонстративно, стоически "сдерживаемого при них” ее самоистязания.

Самобичевание– та же пытка, которую другой не может Не чувствовать, не умеет не видеть, но не властен остановки.. Та же, только скрытыми от глаза и слуха, психическими средствами.

Бояться душевной боли страшнее, чем испытывать ее.

Эта пытка для свидетеля не менее мучительна, чем для производящего ее. Тот хоть может приостановиться.

Самобичевание - истязание психическими средствами самого себя, непреднамеренно рассчитано на зрителя. И на себя, как зрителя. И себе и другим оно “отводит глаза”.

Позируя перед вами, бичующийся побуждает вас его утешать. Когда есть в чем и надо упрекнуть, обезоруживает. Рвет на себе рубаху, подставляет грудь - на, бей меня беззащитного, режь, я еще худшего стою! Но... любой упрек отметет, обесценит. Воинственно обидится на вас за вашу "черствость". Соберет всеобщее сочувствие. С его помощью представит чудовищем вас. Уничтожит!

И себе и другим самобичеванием “отводят глаза” от действительных ошибок, преступлений бичующегося: “Не добивать же мученика, он уж и без того так страдает”!

Пока человек жив, он всегда может, если не исправить, то не продолжить ошибку, не усугубить ее последствий.

Между тем, не замеченными остаются те ошибки или на детском языке бичующегося та “вина”, которые необходимо, можно, не поздно исправить. Надо предотвратить, не продолжить, не углубить. Которые (и в этом объективный трагизм положения) в состоянии предотвратить и исправить часто только один человек - сам бичующийся.

Не замеченными, остаются ошибки, от последствий которых пора уже и не поздно, переболев их, оправиться.

Себе как зрителю ценой истерически взвинченной боли самобичевания ослепляют совесть.

Самобичеванием отвлекают себя от предчувствующейся большей моральной муки открытия действительных ошибок, от большей, чем вменяемая себе, вины. Отвлекают фактически искусственно вызванной болью от неизвестной боли переживания реальной жизни. От своего прошлого в его результатах и ошибках. От настоящего и будущего. От оценки и переоценки ценностей. От реального, не в намерениях, а в делах, строительства и перестраивания себя и своих обстоятельств.

Отвлекают от необходимости что-то новое и полезное делать.

Кроме того, себе как зрителю самобичевание приносит ощущение искупления вины. Избавляет от осознанной ответственности и от ужаса счастливо жить, когда позади тебя вина. Избавляет от соблазна жить здоровую, честную жизнь.

Если же к самобичеванию, к его содержанию и производимому впечатлению на других приглядеться внимательнее, то вдруг станет явным, что бичующий себя, винится во второстепенных или вовсе не существующих ошибках, в событиях, явно от него не зависящих. Существенное же он игнорирует. Походя объясняя обстоятельства ошибок, и себе и нам называет множество людей, якобы вынудивших его их совершить. Вроде бы бичует себя, а, невзначай, исподволь, информирует о массе, якобы независящих и потому-то независящих от его произвола обстоятельств, сделавших ошибки неизбежными. Здесь и люди, и болезни, и наследственность, и погода, и всяческие стечения - невезения.

Бичующий себя словно старается создать у вас парадоксальное впечатление, что только из величайшей требовательности к себе наговаривает он на себя, упрекаясь в том, к чему отношения не имеет, что несущественно, в чем виноват другой.

Парадокс. Обходя, будто слепой, действительную свою "вину” (все то, что действительно зависело от него), всей, выдаваемой на слушателя информацией, обеляя себя, других, часто вовсе к делу не относящихся, бичующийся, как-то Вроде и нехотя, но самым жестким образом действительно обвиняет. Других он обвиняет в существенном.