Чтение онлайн

“Когда очухался, сам себя испугался!” Рассказ неожиданно вызвал чрезвычайное потрясение.

Нет, у него не возник навязчивый страх убить свою жену. В голове только мелькнуло яркое представление, что она мертва и что это сделал он. Представление исчезло сразу.

Он так разнервничался от рассказа, что его бросило в пот, в жар, в холод, затрясло, сердце сжалось, стучало, гулом отдаваясь в голове и во всем теле, закружилась голова, к горлу подкатил кисловато-металлический ком тошноты. Когда его вырвало - приступ прошел. Но он с тех пор маялся различного содержания страхами за жизнь, страхом сойти с ума, безотчетным страхом веревок, головокружениями, тошнотой, особенно в первой половине дня, страхом упасть, потеряв сознание. На стуле в терапевтической группе он сидел держась за него, чтобы не свалиться.

Внешние события жизни этого человека объективно требовали переболивания несчастья, приспособления к новым условиям, сознательного перебора различных возможностей изменения своих обстоятельств.

Перебор начался бы с последовательного отбрасывания самых ненужных ему вариантов. С обсуждения с самим собой кажущихся нужными, но неприемлемых, и так далее. До нахождения своего самого необходимого, единственного, все ненужное отбросившего и все нужное вобравшего решения.

Тогда первыми бы обсуждались рационалистические, не учитывающие того, что человек имеет душу, что у человека есть “бесполезные”, “невыгодные”, “нерациональные” нужды, привязанности.

Первым бы обсуждалось нечеловечески “логичное” решение оставить непригодную быть женой и матерью женщину и строить новую семью на “выгодных” и “деловых” началах.

И отброшено это решение было бы первым не потому, что оно некрасиво, а от того, что любящий мужчина не в состоянии, не запутав, не обманув, не сломав себя, любящий, если он считается со своими нуждами, с самим собой, не в состоянии оставить любимую, пока не разлюбил. И никакие доводы логики о “пользе” не властны, как известно, над чувством, отражающим потребность.

Логикой... Разум относится к высшим ценностям, следование ему достаточно сильно мотивирует деятельность, чтобы затормозить другие мотивации. Логикой можно заставить себя действовать вопреки чувству, даже поверить, что чувства нет. Это очень часто и делают рационалисты, играя свою жизнь и не ведая себя самих. Но логика не устраняет потребность и отражающее степень ее удовлетворенности чувство. Логически обоснованная активность может затормозить только поведение или даже осознание потребности. Потребность и ее иначащая переживание неудовлетворенность останутся.

Намеренье расстаться с больной женой отпало бы первым не потому, что “некрасиво бросать человека в беде” (жертвой можно измучить и уничтожить человека больше, чем бросив его), а из эгоистического чувства любви к этой женщине. Это же чувство дало бы силы пережить все, приняв ее любую.

После такого выбора автоматически стали бы безразличными все варианты, избавляющие от жены и парадоксально подсказываемые двойственным ("белое-черное”), вечно сомневающимся разумом. Не испугал бы рассказ об убийстве кем-то своей больной жены, который именно такое решение подсказывал, пробивая в сознание путь страху совершить запретное. Не пугала бы и перестала приходить мысль “лучше бы ты умерла!”. Не было бы такой бурной реакции, вызванной неосознанным обереганием себя от мнимой опасности преступления, от утраты ценнейшего.

Дальше бы перебирались варианты “изменять или не изменять” и другие, во-первых, нравственно трудные варианты. Потом решались бы мелодраматические вопросы, как-то, “загублена его жизнь или не загублена?”... Потом -нанимать няню и хожалку или обходиться самому и детскими яслями и так далее, и так далее - вопросы становились бы все более практическими и непугающими.

Но человек был педантом.

Изменение, переоценка ценностей сигнализировала ему потерю ценнейшего. Потребность в сохранении привычного стереотипа делала переоценку невозможной, непозволительной, безнравственной. Угроза ее неудовлетворенности создала скрытую доминанту, оберегающую ценнейшее. Эта доминанта и стала явной под влиянием провоцирующего ее реализацию рассказа об убийстве и усилилась всеми деятельностями, вызванными побуждающими к изменению обстоятельствами, которые мой пациент не осмыслял.

Если привычное стало для человека высшей ценностью, то есть залогом сохранения ценнейшего, сигналом возможности реализации широкого круга потребностей, то все новое, необычное, всякое изменение оказывается для него сигналом утраты возможности реализации, сигнализирует потерю ценнейшего. Осознание такого сигнального значения изменения и есть страх тех или иных личностно значимых потерь.

Но осознание только сигнального значения любого явления, без осознания самого сигнализирующего явления и понимания, что сигнальная связь носит вероятностный характер, может побудить только к принужденному реагированию соответственно осознаваемому значению.

ПРИМЕР № 120. ЧУЖАЯ МЫСЛЬ ВЫСКОЧИЛА... Я около дома пишу эту записку, когда рядом на скамейку присаживается мой пациент.

Его присутствие мне приятно, но я занят и вовсе не намерен разговаривать.

Он некоторое время сидит рядом. Потом отходит в сторону. Неуверенно останавливается. Возвращается. Садится. Потом вскакивает решительно и насовсем...

– Куда и отчего вы так ринулись?!

– У меня в голове словно ваша мысль выскочила: “ Отвяжись! Ты мне надоел! Уйди!”.

– Я так не думал и не хотел. Напротив, при вас лучше пишется. Мне только некогда сейчас разговаривать.

– Правда?! Я тогда посижу.

Обычно, когда он приходит в субботние или воскресные дни, прячась от одиночества в общение со мной, и грея своей нуждой меня, мы, если я не очень занят, подолгу разговариваем. Сегодня ситуация необычная - я не отложил записки, но и не позаботился объяснить, что занят. Ему тоже тепло заниматься своими проблемами рядом со мной. Но нет повода остаться, не за чем и тоже нет повода уйти. Он хотел остаться.

Объективно мое необычное поведение выражает только мою занятость и нежелание его опекать: облегчать выбор решения - что делать ему.

Для него же необычность сигнализирует утрату тех возможностей, которые сулила обычная встреча, то есть возможностей, ради которых он пришел. Перебор наиболее существенных из сигнализируемых утрат приводит его к самой нежелательной из них потере возможности общения со мной вообще и необходимости уйти насовсем. При этом образно осознается только сигнальное значение для него необычного моего поведения: “Отвяжись.... надоел.... уйди!. Сам сигнал, то есть мое поведение, его причины, при этом не осознаются.

Не осознается и тот факт, что проецируемая на меня мысль, является наиболее нежелательным для него, его всегдашним опасением и при любой сложности в отношениях со всеми. Это опасение возникает вследствие ощущения своей малоценности. Оно его обычное сомнение.

Чувство своей малоценности, не осознаваясь в качестве условия, влияющего на формирование и восприятие сигналов, оказывается причиной установления искаженно отражающих действительность сигнальных связей явлений, не соответствующих объективным связям явлений.