Чтение онлайн

Е. Евтушенко говорит, “но самый страшный в мире черт, учтите - это бывший ангел”!..

Еще несколько слов о результате вмешательства в драку и несколько примеров невключенности в свою общественную среду, или исключения из нее другого человека (что чаще одно и то же).

ПРИМЕР № 140. СЕБЯ ТО ОН И НЕ ПРИМЕТИЛ?! (продолжение). При любом исходе вмешательства демонстрант не будет удовлетворен исходом, не он его интересовал.

Это важно для понимания демонстративной деятельности.

Хорошо, если его поддержат и его вмешательство поможет, он получит некоторую реалистическую информацию о своих возможностях в изменении мира и о том, что его среда не так уж плоха. Это уменьшает пропасть между его идеалом и ею. При таком стечении вмешательство может продуктивно повлиять на самого демонстранта, приобщая его к человеческой среде. Если он выдержит травму открытия, что его среда не хуже Него!..

Но чаще его деятельность не соответствует необходимости. Она не вызывает недемонстративного сочувствия. И его же трое дерущихся вместе с тем, кого били, могут побить. А наблюдатели не поддержать.

Ясно какую обиду (и радость от ощущения, что он лучше всех) это вызовет у него. Ведь “он хотел, как лучше”, а те кому он помешал, его не поблагодарили!

Недемонстрант "лезет” разнимать драку для своей человеческой пользы и не обижается на то, что противник его не поблагодарил. На ошибках учится лучше ориентироваться в себе, в ситуации, в людях. Он не любит подставлять себя под удары без настоятельной необходимости.

Демонстрант же чаще во всем любой ценой, даже ценой отдавания себя на растерзание, черпает информацию о том, что он хороший, что мир хуже него, что он лучше мира.

Но обратное действие таких “открытий” - все большее одиночество, больший аутизм, большая агрессия к миру и больший страх перед ним.

Основной целью демонстранта является сохранить и повысить самооценку. Он удовлетворяется только, когда повысит ее, чаще за счет снижения в своих глазах оценки мира. Пусть ценой провокации собственного избиения!

Мир такой, каким поворачивает его к себе демонстрант, становится для него сигналом все большей угрозы.

Понятно, как бессмысленно трудно, мучительно ему жить в чуждом ему мире людей. И только из-за того, что в своей реальной деятельности он сформировался в человека в самой малой степени. Не умеет заботиться сам ни о себе, ни о продуктивном формировании своей среды, то есть не умеет заботиться ни о людях, ни о человеке в себе.

Воспитатели, чаще невольно и из лучших побуждений, принесли его в жертву собственному желанию чувствовать себя заботливыми, добрыми, нужными, в жертву иным своим амбициям.

И виноватых, как всегда в жизни, нет! Все вечно и все начинается с тебя, в этот момент.

Человека формирует среда и он формирует себя в ней. Человека формирует труд, орудия труда... Человека формирует слово только, когда усваивается им как орудие и используется в отношении него как орудие. Иначе, слово формирует демонстранта. А демонстративное всегда рано или поздно рушится. Оно сменяется либо противоположной по характеру демонстративностью, либо человеческой несформированностью, инфантильностью, которая за ней скрывалась.

Демонстрант живет напоказ и его моральная сила высока только в самоотречении, в борьбе против искалечившего его в детстве мира. “Мир божий не приемлю!”

Особенностью результатов практической деятельности демонстранта оказывается то, что какими бы значимыми с общественной точки зрения они ни казались, самого демонстранта они почти никогда не удовлетворяют или удовлетворяют только частично.

Если результаты удовлетворяют потребность в одобрении и самоодобрении, то есть соответствуют Я-идеалу, то они не соответствуют потребностям первого Я, не удовлетворяют биологически и индивидуально значимых потребностей.

Результаты же, удовлетворяющие биологически и индивидуально значимые потребности - потребности первого Я -чаще не соответствуют Я-идеалу, не удовлетворяют потребность в одобрении и самоодобрении и на сознательном, личностном уровне отвергаются. Они отчуждаются от собственного произвола или игнорируются.

При достаточно последовательном контроле за осуществлением в конкретных результатах поведения Я-идеала достижение результатов, осуществляющих потребности первого Я, оказывается, если не невозможным, то весьма затруднительным.

Вот пример различного личностного развития двух женщин, в семнадцать лет, сразу по окончании школы попавших в совершенно новую для них общественную среду.

ПРИМЕР № 145. НЕЛЬЗЯ БАБЕ ДОВЕРЯТЬ... Обе женщины росли в глухих маленьких деревеньках России. Обе последние классы школы оканчивали в райцентрах и жили там “на квартирах” у чужих людей. Обе неплохо учились. Для обеих огород, крестьянское хозяйство, поле и почти родственные отношения (в отличие от отношений в большом городе) со всеми соседями, со всей деревней, где все про всех все знают и все у всех на виду, для обеих деревенский уклад с детства стал привычной и уже не замечаемой, неосознаваемой необходимостью. Обе после школы попали в большой и незнакомый город.

Одна мечтала о “культурной городской жизни”. Уже от этой мечты только ко всему деревенскому и родному относилась со снисходительным высокомерием: “что уж говорить - деревенщина”. В город она уезжала с радужными надеждами. Верила, что очень хочет учиться, “побольше всего узнать, чтобы стать культурным человеком”. Немного даже стыдилась провожавшей ее малограмотной плачущей мамы.

Другая уехала в город от голода, на заработки. Сама “ревела коровой”, тайком прощалась и с речкой, и с козой -кормилицей, и чуть не с каждой травинкой... Но ничего не поделаешь, нужда погнала - уехала.

Одна поступила в техникум в Куйбышеве. Другая в Москве нанялась в домработницы.

Одна попала в “очень интеллигентное окружение”.

Говорить стала на особенном, “литературном”, каком-то мертвенно правильном языке. Без нужды напичкивала его мудреными штампами, которые в ее устах звучали цитатами из рассказов Михаила Зощенко.

Напоказ “интеллигентному окружению” постаралась как можно прочнее забыть, чуть только не вытравить из себя все деревенское.

Выйдя замуж за “очень умного, начитанного мужчину” -1 геолога, она хотела и надеялась все в их жизни организовать самым “культурным” образом. Чтобы муж мог никогда не стыдиться того, что у него деревенская жена.

Она систематически посещала концерты в филармонии. Водила мужа в театр, непременно в партер. С его знакомыми и с ним непременно заводила разговоры о современной международной обстановке, о древнегреческой мифологии и об искусстве.

Мне почему-то сейчас вспомнился один забитый, неграмотный пациент, страдавший инволюционной меланхолией.

Он умел только расписываться. Делал это значительно. Старательно помогал себе языком и украшал подпись множеством вычурных закорючек.

Всю жизнь он сколачивал ящики в цехе большого завода и назывался плотником. В семье был затюркан вечно шпынявшей его рослой и шумно уверенной в себе женой.