Чтение онлайн

Бертон говорил размеренно, словно читал лекцию.

— Он, Магус Братства, хотел и в Риме крепко держать нити в своих руках. А что, если новый понтифик вдруг решит забыть, кто возвёл его на престол? Что, если новоизбранный захочет одним ударом отстранить его от власти?

Папа Александр IX застонал и покачнулся. Маттиас, стоявший рядом, подхватил его за руку.

— Дадите ли вы наконец Святому Отцу стул? — прошипел он. — Разве вы не видите, как он измождён?

Но Бертон лишь язвительно улыбнулся и продолжил:

— Вашему отцу нужно было себя обезопасить. Конечно, у него были люди, готовые выполнить любой приказ, но этого ему было мало. Вы же знаете, каким перфекционистом был ваш отец. Одна случайная реплика одного из доверенных лиц навела его на мысль. Тот в разговоре в начале 1981 года упомянул, что четвёртого марта произойдёт великая конъюнкция Юпитера и Сатурна, которая… впрочем, это вы и сами знаете.

Он откинулся на стуле.

— Ваш отец разработал план: похищать мальчиков, рождённых именно в этот день, изолировать их от мира и воспитывать как «возрождённых сынов Божьих» — так он это называл. Разумеется, в своём духе. Если бы позже кого-то из симонитов избрали Папой и тот отказался бы следовать указаниям вашего отца, он мог бы в тщательно поставленной инсценировке представить одного из этих юношей как возрождённого Спасителя.

Бертон сделал паузу — риторическую, расчётливую.

— Можете представить, в какие трудности это поставило бы Церковь. Во-первых, возвращение Сына Божьего, согласно католическому учению, означает наступление Страшного суда — а здесь оно было бы опровергнуто. Во-вторых, престол Петра стал бы ненужным: зачем наместник, если есть оригинал?

— Это полнейший бред! — возмущённо выпалил Фойгт. — Вы же не всерьёз думаете, что это могло бы сработать!

Бертон покачал головой.

— Да, к тому времени у Фридриха фон Кайпена уже проявлялись первые признаки, скажем так, эмоциональной нестабильности. Но я всё равно считал его способным серьёзно потрясти основы Церкви. Впрочем, в конечном итоге это была не моя задача и не моё право — ставить под сомнение решения Магуса. Для меня важно было лишь одно: он поручил мне организацию и проведение всего этого.

— То есть вы состояли в этом жутком братстве? — дрожащим голосом спросил Папа Александр IX. — А я думал, Нико… Что стало с Никколо Гатто?

Лицо Бертона исказилось злобной ухмылкой.

— История Никколо в немалой степени способствовала тому, что я стал членом братства. Смерть Луции после рождения нашего сына Паоло разожгла во мне ненависть к безумным догмам Католической церкви.

Все трое вздрогнули. Недоверчиво уставились на Бертона.

— Вашего сына? — тихо переспросил Папа.

— Да. Моего сына. Луция была замечательной женщиной — слишком хорошей для Никколо, тайным другом которого она была. Когда она забеременела от меня, мы договорились оставить Никколо в уверенности, что отец ребёнка — он.

— О Господи!

Папа опасно покачнулся. Маттиасу стоило больших усилий удержать его на ногах.

Наконец Бертон кивнул.

— Принесите ему стул, фон Кайпен. Но медленно.

Осторожно Маттиас отпустил руку старика — готовый в любой момент снова подхватить. Убедившись, что Папа стоит на месте, подтащил один из стульев для служек. Ствол пистолета всё время был направлен на него.

Пока глава Церкви медленно опускался на сиденье, Бертон продолжал:

— Но потом Никколо совершил ошибку. Доверился своему близкому другу Массимо и рассказал ему о беременности. А тот не нашёл ничего лучше, как доложить епископу.

Голос Бертона стал резче.

— И поскольку после этого Никколо фактически вышвырнули из Церкви, а он и его девушка — моя Луция — из-за позора были вынуждены бежать, мой сын появился на свет в таких условиях, что его мать умерла. Она истекла кровью, Массимо Фердоне.

Теперь он смотрел прямо на Папу.

— В любой больнице её могли бы спасти. Но вы, самодовольные попы, выгнали её в позоре, и ей пришлось рожать тайком на старой крестьянской ферме. Словно скотине.

Глаза Папы увлажнились. Но он ничего не сказал.

— Тогда я впервые проклял Католическую церковь, — продолжил Бертон. — Но понадобились ещё многие годы, прежде чем я окончательно решился отомстить. Никколо любил моего сына, считая его своим. Я издалека наблюдал, как Паоло превращался в статного молодого мужчину.

Короткая пауза. Лицо Бертона дрогнуло — едва заметно.

— Когда в 1973 году его зарубил бродяга, Никколо в ту же ночь покончил с собой. Мне, конечно, было немного жаль наивного Нико. Но вместе с моим сыном ваш Бог отнял у меня последнего человека, который что-то для меня значил.

Маттиас кивнул.

— Да. Он так много для вас значил, что вы даже не позаботились о нём и спокойно смотрели, как он считает отцом другого человека.

— Замолчите! — рявкнул Бертон. — Что вы вообще знаете? Я его любил! И его смерть стала косвенным следствием упрямства Церкви. Если бы тогда не…

Он осёкся. Глубоко вздохнул.

— Тогда я написал то письмо и подписал его именем Никколо, — продолжил он наконец, снова обращаясь к Папе, который, однако, не реагировал, а лишь неподвижно смотрел перед собой. — Когда вскоре после этого ко мне подошёл священник и рассказал о тайном движении, которое хочет коренным образом изменить Церковь, я нашёл способ отомстить. Я стал членом Симонитского братства.

ГЛАВА 74.

13 часов 14 минут. Глубоко под площадью Святого Петра.

Варотто в очередной раз выругался и стёр с лица липкие нити паутины.

Спёртый воздух в низких коридорах выгонял пот на лоб, но до сих пор ему удавалось сосредоточить мысли только на том, что ждало впереди. Он посветил фонарём на развёрнутую карту и попытался сориентироваться по красной линии.

Если я не сбился с пути, это должна быть последняя развилка — перед проходом, ведущим мимо некрополя. Того самого города мёртвых, что раскинулся под собором Святого Петра, где находится и гробница апостола.

Варотто снова свернул план и направил луч фонаря в низкий туннель впереди. Свет терялся во тьме — почти ничего не было видно.

Тяжело дыша, сильно пригнувшись, он продолжал идти. Надеялся найти низкую старую железную дверь, о которой говорил гвардеец в замке Святого Ангела.

Даже думать не хочу, что могу здесь заблудиться.

Долго он уже не выдержит этой тесноты. Запаха сырой земли. Гнилостной влаги, которая, казалось, облепляла кожу изнутри.