Чтение онлайн

Раскрывает папку и пробегает взглядом по заключению мэра, на основании которого её лишили лицензии.

Облокотившись на стол, Октавиан соединяет ладони, сосредотачивается, связываясь с Октой, разводит ладони… и ничего не происходит.

Закрыв глаза, Октавиан начинает дыхательную гимнастику — одно из первых упражнений, которым учат будущих проконсулов.

Не сразу, но спокойствие к нему возвращается, он опять соединяет ладони, обращается к магическим цепям Окты, разводит руки, и между ними вспухает молочно-белая сфера.

В ней появляется лицо молодого мужчины в обрамлении медного цвета волос: светлое, в россыпи веснушек, со зло сощуренными ярко-синими глазами и пухлыми, почти девичьими губами, сейчас презрительно изогнутыми. Затем и вся фигура — гибкая, жилистая, напряжённая. Потому что юноша с кем-то отчаянно спорит, то и дело взмахивает рукой в прогоняющем жесте.

И Октавиан догадывается, с кем. Он изменяет угол обзора, чтобы захватить вторую фигурку — тонкую, сгорбленную горем.

Положив шар перед собой, Октавиан сплетает пальцы и упирается в них подбородком.

Ситуация сложная.

Мэр решил, что Марьяна приворожила кричащего сейчас юношу к себе. Следы лёгкого тёмного воздействия на нём Октавиан после тщательной проверки обнаружил, но, судя по сопутствующим обстоятельствам, если Марьяна и привораживала мальчишку, то не к себе.

Ранее мэр не был замечен в противозаконных действиях, что было причиной его поспешного и необоснованного решения: неверное умозаключение на основе жалобы родителей юноши или злой умысел? И кто воздействовал на Рейнала Башана тьмой? Неужели Марьяна? Зачем?

После ухода властелина я долго не могла уснуть, ворочалась в постели, томясь волнением, полубредовой тревогой, страхом, ожиданием его возвращения. Порой казалось, что лучше бы он пришёл, чем в напряжении бесконечно ждать.

Сон сморил меня на рассвете, когда оранжевые лучи вовсю пробивались в спальню, а когда просыпаюсь, они уже желтоватые, как и пристало дню.

Желудок, сжавшись, измученно урчит.

Сев на постели, накрываю ладонью ухо, которое вчера прикусил светлый властелин, касаюсь шеи, потираю место у запястья, к которому прижимались его губы. В воспоминаниях настолько отчётливо звучит шумный вдох, с которым властелин втянул запах моих волос, что невольно оборачиваюсь, но за спиной никого.

Может, не мыться, чтобы избежать подобных прикосновений?

Но разум заманчиво напоминает, какая тёплая вода наливается в ванну. Я обычно моюсь в реке холодной, а тут…

Найду какие-нибудь другие способы избежать близости.

Стянув обтрепавшееся платье, пробегаю в ванную и, как учил светлый властелин, выкручиваю вентили. Горячая вода с шумом вырывается в светлую полость, белый пар поднимается к белому потолку.

У меня тоже полно всяких белых бутылочек со сладко пахнущими жидкостями.

Желудок вновь стискивается в голодном спазме, но я сосредотачиваюсь на ожидающем меня блаженстве купания.

Кажется, я умерла, и меня настигло счастливое посмертие в долине, куда уходят ведьмы со своими избранными, настолько хорошо распаренному телу, настолько мягкие полотенца, такой чудесно нежный халат меня обнимает…

Ощущение блаженства портит лишь голод, всё чаще напоминающий о себе.

Ну и светлый властелин, сидящий на кровати.

Как хорошо, что я в халате. Властелин окидывает мою шею, руки, голые лодыжки жадным взглядом, отчего хочется нырнуть обратно в ванную и захлопнуть дверь. Глаза у него абсолютно чёрные из-за расширившихся зрачков, и слегка мутные.

— Я принёс новое платье. Чёрное, как ты хотела, — в ровном голосе властелина снова низкие, сиплые звуки. Пальцы руки, которой он указывает на лежащее рядом платье, вздрагивают. — Время обеда. Какую еду ты выбираешь, свою или мою?

От направленного на меня взгляда не просто бежать хочется: дышать тяжело, и сердце сбоит.

— Мою, — выдавливаю я.

— Жду. Тебя. У телепорта, — светлый властелин резко поднимается и выходит из спальни.

Дверь за ним бесшумно закрывается, но всё равно ощущение, словно он ею хлопнул.

Из-под кровати доносится выдох-писк, Жор высовывает морду с прижатыми ушами. Глаза опять круглые и остекленевшие, как у чучела.

— Марьяна, мне страшно, — признаётся он. — Его даже Бука не понимает.

Мне тоже страшно, но я подхожу к разложенному на покрывале чёрному новому платью и глухо отвечаю:

— Фамильяры часто не понимают хозяев. Почему ты не рассказал мне о Буке?

— Ну, — Жор опускает взгляд в пол, ковыряет лапкой белоснежный ковёр. — Он не хотел знакомиться. Необщительный он, понимаешь.

Понимаю, что у властелина в этом случае может иметься тяга к общению, хотя по нему не скажешь.

— Что ещё ты знаешь о своём новом друге?

— Он мне не друг, — фыркает Жор. — Просто мы объединились для достижения общей цели. Мы же хотим отсюда уехать, и он хочет, чтобы мы уехали.

А властелин этого не хочет.

— Это он посоветовал тебе изменять дом?

— Да, конечно, он ведь хорошо знает властелина, знает, на что надо давить.

Это феномен фамильяров: почему-то они всегда пропускают мимо ушей, забывают, не хотят признавать факта, что мы — духовные противоположности. Конечно, у нас бывают общие цели, так, например, мы с Жором оба хотим домой, потому что боимся властелина, и мы вполне единодушны в нейтральных вопросах, но реакции Буки на нас… не оставляют сомнений в том, что это отражение противоположных устремлений властелина. Я качаю головой:

— Лучше бы ты узнал, что любит твой приятель.

— Зачем? — Жор хлопает глазками, а я, наконец, поднимаю платье, оглядываю: ткань мягкая, сшито добротно.

Никогда у меня не было настолько хороших платьев, даже свадебное всё же сделано на скорую руку и не такое качественное. Судя по всему, размер у него мой.

— Любопытно, — мрачно отвечаю Жору и распутываю шнуровку на спине. — Никуда не уходи, будешь шнуровку затягивать.

— Как? — возмущается Жор. — У меня же лапы.

Вздыхаю…

Это странный, тревожный момент, когда властелин затягивает шнуровку, горячо дыша мне в затылок, мягко касается плеч, талии, проводит ладонью по плетению вдоль позвоночника, волнительно долог, откликается во всём теле напряжением, потому что я знаю, что властелин бы хотел меня раздеть. И он, кажется, тоже знает, что мне об этом известно.

Он проводит ладонями по моим по-ведьмински распущенным волосам, и с них уходят остатки воды. Перебирает чуть вьющиеся пряди, вдыхает их запах…