Чтение онлайн

Даже разумный совет Октавиана не говорить лишнего ради моей же безопасности теперь раздражает.

В остальном Октавиан… идеальный муж: не торопит, помог расставить наконец-то изготовленную мебель, кормит, поит, разрешает выезжать, чем я не пользуюсь, и поэтому он меня выгуливает. Поначалу по белым улицам Окты мы ходили молча, так же молча обходя часть улицы, на которой располагается лавка родителей Рейнала. Но с каждым днём сопровождавшая нас толпа редела, и теперь во время прогулок можно поговорить.

Только с общими, не вызывающими споров темами беда. Пробовали о службе Октавиана беседовать. Он рассказал, что сейчас рассматривает немногочисленные жалобы на нарушения закона, о сборе которых объявил по всей провинции, но примечательных результатов пока нет. Его вопросы о моём самочувствии и желаниях тоже не клеятся. О ведьмах моих я отмалчиваюсь, чтобы не сболтнуть лишнего. Порой рассказываю, как фамильяры наши бегают по территории дома и причитают, что мы сотворили ужас, а им бедным разгребать.

Удобнее всего просто молчать. Это привычно. И спокойно. Октавиан всегда двигается по одному маршруту, следить за дорогой мне не надо, я иду шагаю, иногда от усталости чуть преклоняя голову на его плечо.

Думаю…

О том, что уже привыкаю к белоснежной Окте. И к браку с Октавианом. И к такой жизни между его миром и своим, чужая и там, и там.

О том, что чем дольше общаемся, тем он кажется красивее, потому что привыкаю и к его бледной коже, почти неестественно белым волосам, ничего не выражающему лицу, странным глазам с чёрными «белками». Так привыкаю, что, наверное, через год-другой это станет привязанностью, молодость возьмёт своё, и однажды, когда Октавиан меня поцелует, всё тело вспыхнет от нестерпимого жара. Потому что я девушка, а он — привлекательный мужчина, и никуда мы друг от друга не денемся.

— Тебя что-то печалит? — Октавиан снова поглаживает мою ладонь. — Почему ты больше не ездишь в ведьминскую деревню?

Надо бы съездить, а то и впрямь это выглядит подозрительно, но… не хочу.

— Нам стало сложнее общаться, — рассеянно отзываюсь я. — Они ждут от меня, что поделюсь… впечатлениями, буду рассказывать о совместной жизни, а мне…

— Неприятно?

— Слишком о многом придётся умалчивать. Давай не будем об этом, — отмахиваюсь.

Мы уже возвращаемся к собору под вывеской «Проконсул восьмой провинции», из которого вернёмся домой, а фонарщики разжигают первые светильники. Бродящее между домов эхо разносит цокот копыт, голоса.

Невольно вспоминаются рассказы о прежних столицах: в них в это время кипела жизнь, люди ходили в многочисленные увеселительные заведения, развлекались, а на улицу начинали выползать воры и убийцы — всё это кипело, бурлило. И, возможно, горожане тех времён многое бы отдали за то, чтобы их столицы были такими же благообразными и тихими, как наша Окта.

Вот ведь, уже начинаю примерять образ мыслей светлых.

Вечерняя прохлада пощипывает обнажённые руки и запястья, лицо, когда мы с Октавианом поднимаемся по белым ступеням и скрываемся от холодка за массивными дверями.

Благодаря белизне стен и проникающему в окна свету внутри и без светильников видно хорошо. Придерживая мою руку, Октавиан направляется к лестнице на второй этаж.

Резко останавливается.

Прямо перед ним возникает белая сфера наподобие той, через которую он показывал праздник в Нижнем городе. Только эта показывает непонятные символы.

Предплечье Октавиана под моей рукой напрягается, воздух густеет.

Сфера исчезает. Октавиан прикрывает глаза, а его ноздри раздуваются. Кажется, сам воздух вокруг сгущается, предвещая беду.

— Что случилось? — от испуга меня начинает потряхивать. — Что это значит?

— Вызов в Метрополию.

— Ты был там четыре дня назад и говорил об этом совершенно спокойно, как о чём-то обыденном. Что в этот раз не так?

— Тебя тоже вызывают.

— Пей, — произносит стоящий передо мной на коленях Октавиан, едва я останавливаюсь.

Посмотрев на него поверх стакана, неохотно наклоняю посудину, позволяя белой безвкусной жиже течь в рот. Она гуще, чем та, которой Октавиан меня кормил, и насыщает быстрее.

С трудом допив эту дрянь, вкладываю стакан в руки Октавиана. Безмятежностью лица меня не обманешь: судя по тому, как поспешно Октавиан вернул нас сюда, как ходил из стороны в сторону по площадке второго этажа, и как на кухне судорожно смешивал для меня порошок, всё плохо.

— Марьяна. — Октавиан отставляет стакан на стол и сжимает мои холодные руки. — Я рассказал тебе о нравах Метрополии, её целях и методах.

Киваю.

— Со мной ты можешь спорить сколько угодно, но с другими проконсулами, в Метрополии ты должна соглашаться с тем, что планы Метрополии — высшее благо. Ты должна соглашаться со всеми законами и принципами, на словах поддерживать их, говорить, что высшее благо Агерума — связь с Метрополией и превращение в её подобие.

Я отстраняюсь, вглядываясь в его лицо, пытаясь отыскать следы тревоги в чём-то ещё, кроме расширившихся зрачков.

— Эмоции. — Октавиан протягивает ко мне руки, осторожно гладит скулы, очерчивает брови, губы. — Ты не должна проявлять эмоции. То, чем я тебя напоил, должно их притупить, но у этого препарата накопительный эффект, он не сможет сразу подавить все переживания.

— Октавиан, — перехватываю его руки. — Я не умею скрывать эмоции, я этому не училась, я…

— Марьяна, ты хочешь жить?

Растерянно моргаю. Целей у меня нет, дальнейшее существование видится довольно унылым, но умереть?.. В груди разливается холод.

— Хочу жить, — шепчу я.

— Тогда ты должна сохранять внешнее спокойствие и соглашаться с тем, что Метрополия — наивысшее и неоспоримое благо.

— Иначе меня убьют?

Руки Октавиана вздрагивают, я сочувственно поглаживаю их.

— Вероятнее всего да, — сказав это, Октавиан поспешно добавляет: — Я не прошу тебя принять идеологию Метрополии, я прошу лишь формально согласиться — для консулов. Потому что… там против них я ничего не смогу сделать.

Опускаю взгляд на его напряжённые пальцы. Обдумываю…

— Мне надо притворяться, вести себя, как ты? — опять заглядываю ему в лицо. — Так же холодно, бесчувственно, соглашаться с ними?

— Да.

И это говорит тот, кто всё время пытался убедить меня, что Метрополия и её миссия — наше спасение. Отчаялся мне это доказать?

Наклоняюсь вперёд. Цветочно-травяной запах его кожи и волос почти сбивает с мысли, сердце ускоряется, прыгает в груди, словно каждый миллиметр сближения сводит его с ума. Мои губы оказываются возле уха Октавиана.