Чтение онлайн

Меня окутывает свет, проникает сквозь кожу. Октавиан стоит рядом, едва различимый за пологом сияния. Он почти сливается с белыми стенами, и… есть в этом что-то жуткое, словно эта белизна растворяет Октавиана в себе. Кажется, я понимаю, что он подразумевал под «иногда белого слишком много».

Дурнота отступает. Тиски боли разжимаются на голове, в ней проясняется, и от этого мысли бегут быстрее и резвее. Судя по обрывкам воспоминаний и обмолвкам Октавиана, у нас были какие-то откровенные разговоры. Судя по ужасу фамильяров, ещё и разрушительные.

Мне не просто становится лучше — приходит бодрая лёгкость, словно я спокойно спала всю ночь.

Сияние гаснет. Октавиан протягивает мне руку, намекая, что и его пора допустить к исцелению. Я соскальзываю с алтаря:

— Ложись скорее, не мучай себя.

— Нужно запомнить это ощущение, чтобы больше не хотелось повторить. — Октавиан укладывается на алтарь.

Его длинные волосы свешиваются с края. Теперь, придя в себя, я вижу, насколько бледна его кожа, и серовато-синие тени под глазами. Не могу удержаться от лёгкой насмешки:

— Великий маг, потрясавший собой основы мироздания, уничтожавший армии и ровнявший с землёй города, оказался уязвим для обычного похмелья.

— Что поделать, даже мы не до конца совершенны, — Октавиан разводит руками. Ладонью проводит над собой, и его окутывает заструившийся из среза колонны живительный свет.

Я вдруг ощущаю странную неловкость: что сейчас делать? Смотреть на Октавиана как-то провокационно, в пустые стены — почти странно. Сцепив пальцы, рассматриваю их, но в поле зрения попадают пряди светлых волос, плечо, а если чуть скосить взгляд — расслабленная кисть. Довольно изящная, с аккуратными чистыми ногтями.

Если подумать, Октавиан очень чистый, ухоженный. И щетины у него нет, хотя он с утра, кажется, не брился. А губы у него чётко очерченные и красивые. Нос тоже. Он во многом не похож на знакомых мне людей.

— Почему у тебя чёрные глаза? — спрашиваю я.

Длинные ресницы Октавиан вздрагивают, он приоткрывает веки, медленно скашивает взгляд на меня.

— Не знаю. Эта информация не относится к доступной проконсулам. За неё отвечает другое подразделение.

— У вас всё так делится: что-то знают только одни, что-то — другие?

— Да. — Октавиан сцепляет руки на животе, свет блестит на гладких пластинках его ногтей. — Таков порядок.

Снова уставившись на свои пальцы, покачиваюсь с носка на пятку. Октавиан так охотно отвечает, так открыт, что я решаюсь задать вопрос, годами мучавший не только меня, но и многих обитателей Агерума. Вопрос, внятного ответа на который никто так и не получил.

— Октавиан… зачем светлые пришли в наш мир? Откуда? Я спрашиваю не о том, что вы обычно говорите, а об истинных причинах. Что вам здесь нужно?

Это «что вам здесь нужно?» такое холодное, отрезвляющее и отдаляющее, несмотря на то, что мой голос подрагивает от волнения, и сейчас я совсем не хочу проводить между нами черту, нарушать налаживающееся понимание.

— Ты думаешь, мы лжём о своих целях? — Октавиан переводит взгляд на средоточие света в колонне над ним, зрачки его сужаются, давая место ярко-голубым радужкам.

— Принести нашему миру благоденствие — это немного неправдоподобно, прости за откровенность, — усмехаюсь. — Но поверить в то, что вы пришли сюда и завоевали нас только ради нашего счастья, невозможно.

— Это правда. Нас так воспитывают: что мы должны помочь другим мирам обрести благоденствие, познать счастье высшей жизни. Никакого обмана. С самого детства мы, проконсулы, встаём с этой мыслью, учимся с этой мыслью, тренируемся с этой мыслью, засыпаем с ней. Убиваем с ней. Завоёвываем. Разрушаем старое. Всё ради будущего благоденствия очередного мира.

Замираю, так и не качнувшись с пяток обратно на носки.

— Серьёзно? — переспрашиваю недоверчиво.

— Да. Это официальная политика моего мира последние несколько столетий. Следующий этап развития общества: от эгоистичного, как у вас сейчас, к общественному и после этого — к альтруистическому, цель которого не только благоденствие собственных граждан, но и всех иных обществ, встречающихся на пути.

Наконец опускаюсь на стопы.

— Зачем? И в каком смысле — встречающихся на пути? Где встречающихся? Как? Как можно додуматься до такого?

Свет угасает. Пелены сияния, отделявшей Октавиана от меня, больше нет, и мне теперь кажется, что мы слишком близко друг к другу.

— Я слишком молод, чтобы знать, как до этого додумались. Но это доктрина моего мира. К ней пришли после того, как наше общество стабилизировалось и исследователи открыли иные миры и возможность прокладывать между ними каналы связи.

Во все глаза смотрю на Октавиана, пытаюсь осмыслить.

— И вы решили приходить в эти миры и устанавливать свой порядок?

— Приходить в эти миры и помогать им быстро достичь высшей стадии развития. Пройти коротким путём от хаоса и жестокости к порядку, процветанию и милосердию.

— То есть все ваши разрушения и убийства — это было милосердие?

Октавиан садится. Макушкой он почти касается среза колонны. Наши лица на одном уровне, и он внимательно на меня смотрит.

— Прежде, чем наш мир стал таким, какой он сейчас, он несколько раз чуть не был уничтожен войнами. Учёные, наблюдая за развитием других цивилизаций, пришли к выводу, что подобные войны ждут всех, и не всегда заканчиваются выживанием разумных существ. Поэтому милосерднее брать миры под контроль и проводить их вперёд малыми жертвами. Это одна из основополагающих доктрин, мы не имеем права сомневаться в ней или оспаривать её. — Помедлив, Октавиан поднимается с целебного алтаря и, наклонившись ко мне, тихо добавляет: — Сомнения в этом наказуемы. И если кто-нибудь из проконсулов спросит тебя, что ты об этом думаешь, ты должна будешь сказать, что мы несём вам благо, помогаем и спасаем от самих себя.

Отступив, снова заглядываю в глаза Октавиана, пытаюсь отыскать в них проблески чувств, но безуспешно: тёмные зрачки, тонкие ободки голубых радужек, чёрный «белок» и застывшие черты лица надёжно скрывают его эмоции.

«Если нарушаешь правила — нужно уметь притворяться, — всплывает в памяти его чуть заплетающийся голос. — И чем больше нарушаешь их в своём разуме и сердце, тем непроницаемее должна быть оболочка, иначе сгоришь быстрее мотылька на огне костра».

— Запомнила? — спрашивает Октавиан.

Киваю.

— Тогда самое время подкрепиться, — он выставляет локоть, предлагая мне взяться за него. И я, словно зачарованная, берусь, обхватываю его руку, склоняю голову на плечо.

Завоевать нас, чтобы спасти от будущих войн? Даже если Октавиан и все светлые властелины верят в это, мне это кажется… безумием.

Оставлять Марьяну одну Октавиану не хочется, но он понимает, что от эффективности его управления зависит их безопасность, поэтому после завтрака в обед он отправляется в Окту дальше разбираться с нарушителями законов.