Чтение онлайн

– Что же он рассказал вам про свой разговор с императором?

– Государь обласкал его, - отвечала Вера Федоровна.
– Он принял его, как отец сына. Все ему простил, все забыл. Он сказал ему: "Ты теперь уж не прежний Пушкин, а мой Пушкин".

– А не давал ли он ему при этом каких-либо обещаний?
– спросил Холмс.

– Да, - согласилась княгиня, слегка удивленная проницательностью собеседника.
– Государь обещал ему полную свободу от ненавистной цензуры. Он сказал: "Более мы с тобою ссориться не будем. Все, что сочинишь, ты будешь присылать прямо ко мне. Отныне я сам буду твоим цензором".

– Вы полагаете, царь был искренен, давая эти обещания?
– спросил Уотсон.
– И на самом деле верите, что он их исполнит?

Этим вопросом Вера Федоровна явно была шокирована.

– У меня нет оснований сомневаться в чистосердечности намерений государя, - сдержанно ответила она.
– А тем более в нерушимой твердости царского слова.

Холмс, наклонившись к уху Уотсона, шепнул ему:

– Вы, кажется, забыли, друг мой, в какую историческую эпоху мы с вами отправились. Неужели вы не понимаете: что бы ни думала эта дама наедине с собою, не станет она в разговоре с малознакомыми людьми сомневаться в искренности намерений и чистоте помыслов самого императора.

Сделав это короткое внушение, он поспешил загладить перед Верой Федоровной невольную бестактность Уотсона.

– Простите, княгиня! Мой друг неловко выразился. Он хотел узнать у вас: как вам показалось, его императорское величество и в самом деле так высоко ценит гений Пушкина? Или его комплименты поэту были всего лишь общепринятой формой вежливости?

– В ответ на это могу сказать лишь одно, - отвечала княгиня Вяземская.
– В тот же день, когда была дана аудиенция Пушкину, которая, к слову сказать, длилась более двух часов, на балу у маршала Мармона, герцога Рагузского, французского посла, государь подозвал к себе графа Блудова и сказал ему: "Нынче я долго говорил с умнейшим человеком в России". И на вопросительное недоумение Блудова назвал Пушкина.

– Вы хотите сказать, что император Николай Павлович и впрямь видит в Пушкине мудрейшего из своих подданных?
– спросил Холмс.

– О, да!
– горячо откликнулась княгиня.
– И в этом он не ошибается, поверьте! Вопреки приставшей к нему репутации проказника и озорника, Пушкин - истинный мудрец. В этом уверены все, кому посчастливилось узнать его близко.

– Ну что ж, Уотсон, - сказал Холмс, когда они вернулись к себе на Бейкер-стрит.
– Я считаю, что эта встреча была весьма плодотворна.

– Вам лучше знать, - уклончиво ответил Уотсон.
– Но ведь мы еще ничего толком не выяснили. Куда же мы отправимся теперь?

– Теперь, я думаю, нам самое время отправиться в тысяча восемьсот тридцать четвертый год - тот самый год жизни поэта, когда он сочинил свою "Сказку о золотом петушке".

– Наконец-то! А к кому?

Взяв в руки книгу Вересаева, Холмс задумчиво начал ее листать.

– В самом деле, к кому?
– повторил он вопрос Уотсона.
– Хм... Ага! Вот... Ольга Сергеевна Павлищева. Лучше не придумаешь!

– Павлищева?
– спросил Уотсон.
– Это кто ж такая?

– Павлищева она по мужу, - объяснил Холмс.
– А девичья ее фамилия Пушкина Ольга Сергеевна - родная сестра Александра Сергеевича. Притом сестра любимая. Анна Петровна Керн в своих воспоминаниях замечает даже: "Пушкин никого истинно не любил, кроме няни своей и потом сестры".

– В таком случае я полностью одобряю ваш выбор, - сказал Уотсон.
– Едем к мадам Павлищевой!

– Ольга Сергеевна, - начал Холмс.
– Нас привело к вам дело огромной важности. Лишь вы одна можете нам помочь.

Такое начало насторожило сестру поэта.

– Это касается Александра?
– тревожно спросила она.

– Вы угадали, - кивнул Холмс - Однако на нынешних делах и обстоятельствах Александра Сергеевича наш визит никак не отразится. Речь идет о понимании потомства.

– Для поэта, - заметила Ольга Сергеевна, - сие обстоятельство, быть может, даже важнее всех нынешних его забот и печалей.

– Это верно, - согласился Холмс.
– Поэтому-то мы и смеем рассчитывать на вашу откровенность.

– Благодарю вас за дружеское доверие, - сказала Ольга Сергеевна.
– Я к вашим услугам.

– Скажите, - прямо приступил к делу Холмс, - как брат ваш нынче относится к императору? Не таит ли на него какой-либо обиды?

– Вопрос ваш весьма щекотлив, не скрою, - слегка замялась Ольга Сергеевна.
– Однако я вам уже обещала свою откровенность. Да и тайна сия, я думаю, теперь уже - секрет Полишинеля...

– Что вы имеете в виду?

– Александр был уязвлен августейшим пожалованием его в камер-юнкеры. Он справедливо полагает, что звание сие неприлично его летам и что государь оказал ему эту милость лишь потому, что хотел, чтобы Наталья Николаевна танцевала в Аничкове.

– Вы хотите сказать, - догадался Уотсон, - что царь дал ему это придворное звание не столько с тем, чтобы наградить поэта, сколько для того, чтобы видеть на своих придворных балах его красавицу жену?

– Вы поняли меня совершенно правильно, - ответила Ольга Сергеевна. Александр был уязвлен этим смертельно. И не скрыл этого. Впрочем, не скрыл он этого и от Натальи Николаевны, довольно откровенно выразившись на сей предмет в своем письме к ней. Но к несчастью, письмо это стало известно не только адресату.

– Каким же образом?
– спросил Холмс.

– Весьма своеобразным. Полиция распечатала его и донесла государю.

– Какая наглость!
– возмутился Уотсон.
– Неужели ваш царь унизился до того, что позволил себе заглядывать в чужие письма?

– Примерно в тех же выражениях отозвался об этом поступке его величества и мой брат, - улыбнулась Ольга Сергеевна. И тут же озабоченно добавила: - Надеюсь, господа, я могу рассчитывать на вашу скромность? Ежели это суждение Александра дойдет до государя...

– В нашей скромности вы можете быть уверены, - заверил ее Холмс.
– Мы озабочены лишь тем, чтобы оно дошло до потомства. Примите нашу искреннюю благодарность. Мы узнали от вас все, что хотели.

Уотсон был явно разочарован тем, что Холмс так быстро поспешил откланяться.

– Вам не кажется, друг мой, - осторожно начал он, как только они с Холмсом остались одни, - что вы несколько преждевременно оборвали эту в высшей степени интересную беседу?

– Почему же преждевременно?
– удивился Холмс.
– Мы ведь и в самом деле узнали все, что нам было нужно.