Чтение онлайн

Японская цивилизация, хотя и отпочковалась от китайской в первые столетия новой эры, обрела неимитируемые своеобразные черты, о которых сказано и написано более чем достаточно. Ныне на Японию приходится 2,2 % населения мира, а к 2025 г. — примерно 1,5 %, тогда как в 1992 г. доля Японии в мировом промышленном производстве составляла 8 %.

Итак, мир, еще пять лет назад делившийся на первый, второй и третий, принял новую внутреннюю конфигурацию — не Север — Юг, как ожидалось, а семь цивилизационных комплексов, сложившихся за многие столетия до возникновения социальных идеологий и переживших их.

Именно эти цивилизации стали объединяющими центрами народов, а не ООН, не западный высокотехнологичный мир. То, что казалось Западу универсализмом, другими воспринималось как империализм. С. Хантингтон пишет, что лицемерие, двойной стандарт и подходы «да, но» явились ценой универсалистских претензий. Демократия поощряется, но не в том случае, когда она приводит к власти исламских фундаменталистов; выполнение Конвенции о нераспространении ядерного оружия обязательно для Ирана и Ирака, но не для Израиля; свободная торговля представляется как эликсир экономического роста, но не в случае торговли продукцией сельского хозяйства; гражданские права создают проблему в отношениях с Китаем, но не с Саудовской Аравией; агрессия против богатого нефтью Кувейта встречает массированный отпор — но не агрессия против не имеющих нефти боснийцев. Двойной стандарт на практике является неизбежной ценой претензии на универсальность западных принципов [237].

Довольно быстро выяснилось, что мир не готов к подобному усилению роли религии, традиций, ментального кода, психологических парадигм, и основные субъекты мировой политики продолжают действовать, основываясь на привычных представлениях, на собственном опыте XX в.: Запад вышел победителем во всех грандиозных испытаниях — в Первой мировой войне, которая была попыткой Германии произвести геополитическую революцию в мире; во Второй мировой войне, явившейся отражением национал-социалистической революции правых сил в Европе и Азии, в холодной войне — многолетнем противостоянии коммунизма и либерального капитализма. Все структуры Запада готовы к испытаниям типа уже пережитых, но они не знают, что и как ответить на новые вызовы эпохи — региональное самоутверждение основных мировых цивилизаций. Западные политологи рже давно похоронили эти цивилизации, представляя современный мир как постиндустриальную эпоху, «технотронный бум», «информационную цивилизацию», «научно-техническую революцию», а восточные посткоммунисты полагали, что мир объединит «новое политическое мышление».

Новые конфликты, потрясения новой эпохи — споры на межцивилизационной почве — имеют ряд особенностей. Главная из них заключается в огромной базе поддержки и у инициатора конфликта, и у его жертвы, поскольку с обеих сторон так или иначе задействована гигантская цивилизационная зона. В предвосхитившем новый тип конфликта споре относительно Фолклендских островов (уже в 1982 г. выходившем за привычные рамки противостояния Восток — Запад и Север — Юг) вне зависимости от теоретических обоснований на стороне Аргентины выступил весь латиноамериканский мир, а на стороне Британии — весь Запад. Именно соотношение сил Латинской Америки и Запада решило исход этого локального конфликта. Важно отметить эту особенность — противостояние друг другу не просто вооруженных сил двух сторон — двух стилей жизни, двух систем ценностей. Именно поэтому конфликты подобного рода с величайшим трудом поддаются урегулированию.

Переход конфликта в тотальный вследствие обращения традиционной и религиозной сути этносов — вот знамение конца XX в. Когда происходят такие цивилизационные катаклизмы, как распад Югославии, в котором в той или иной мере затронуты три цивилизации — восточноевропейская, западная и исламская, — выводы о причинах кризиса, причинно-следственной связи (и, конечно же, о виновниках) не в меньшей степени зависят от принадлежности наблюдателя к той или иной системе цивилизационных ценностей, чем от простого здравого смысла и трезвого суждения. Даже не проводя детального анализа, можно достаточно точно представить себе позиции Ватикана, Анкары и Москвы на всех стадиях боснийского и косовского конфликтов. Общецивилизационная принадлежность участников нынешних столкновений гарантирует им симпатию и помощь сил глобального масштаба, что стимулирует решимость, фанатическую жертвенность и массовый порыв вступивших в борьбу сил.

Если раньше, в условиях противостояния с коммунистическим Востоком Запад мог рассчитывать на идейную солидарность (или нейтральность) большинства членов ООН, то теперь, когда отмечается подъем цивилизационного фундаментализма, все изменилось. Новым, предположительно более эффективным орудием Запада на международной арене становится Североатлантический блок, военная организация которого отменила географические ограничения на радиус своих «внезападных» действий. Организация Объединенных Наций, видимо, сохранит свое значение как носитель гуманитарной помощи, как форум межцивилизационного диалога, но едва ли ООН будет играть роль «гасителя конфликтов». Об этом свидетельствует предлагаемый ныне список новых членов Совета Безопасности ООН — во главе Совета в будущем встанут лидеры различных цивилизаций. Они быстро освоят роль защитников родственных цивилизационных основ, что неизбежно изменит характер ООН, ныне жестко прозападной организации.

В историческом развитии таких стран, как Россия (у которых сложилась ярко выраженная особенность: меньшая часть их населения эмоционально и часто культурно отождествляет себя с Западом, в то время как основная масса населения принадлежит иному цивилизационному полю), возможен один из двух вариантов: либо западные ценности войдут в «генетический код» большинства населения, либо правящая элита сменит свой иноцивилизационный комплекс. Стиль Петра I, Кемаля Ататюрка, Салинаса де Гортари сейчас невозможен. В Эпоху развития средств массовых коммуникаций рано или поздно гарантирована цивилизационная самозащита.

Все это ставит под удар такие грандиозные схемы недавнего прошлого, как, в частности, строительство «единого европейского дома» — Большой Европы от Атлантики до Урала (или шире — от Калифорнии до Дальнего Востока), не говоря уже о «планетарной деревне», единой мировой цивилизации и т. п.

В новом посткоммунистическом мире такие цивилизации, как восточноевропейская, латиноамериканская, индуистская, хотя и переживают сейчас фазу самоутверждения, но не проявляют очевидной враждебности по отношению к западной цивилизации и не пытаются демонстрировать своего превосходства над западной культурой. В то же время азиатские цивилизации — китайская, японская, буддийская и движущийся в этом смысле параллельно с Азией мир ислама — занимают все более жесткую позицию в отношении Запада, открыто утверждая свое превосходство над западной цивилизацией. На микроуровне основная линия спора пролегает между исламом и его православными, индуистскими, африканскими и западнохристианскими соседями, а на макроуровне — между мусульманским и азиатским обществами, с одной стороны, и Западом — с другой. Скорее всего, в битвах будущего столкнутся западное высокомерие, исламская нетерпимость и китайское самоутверждение [237].

Западу еще придется оценить, была ли разумной широкая помощь Запада населенным китайцами Тайваню, Гонконгу и Сингапуру. За фасадом самой впечатляющей сверхиндустриализации 80—90-х гг. китайцы сумели сохранить самоуважение, верность конфуцианской культуре, не изменить своему прошлому, национальным традициям. Возможно, что Запад перестарался, напрягая свои силы, в противостоянии коммунизму. Считая, что достаточно примитивная идеология модернизации (насильственная модернизация в условиях изоляции), какой был коммунизм, является смертельно опасной формой агрессивной религии, Запад содействовал модернизации своего подлинного геополитического противника, причем настолько активно, что вскоре ему придется убедиться, что конфуцианство, помноженное на современную технологию и менеджмент, — более страшное оружие противодействия, чем коммунизм. Сейчас уже очевидно, что Китай начал успешно совмещать передовую технологию со стоическим упорством, традиционным трудолюбием, законопослушанием и жертвенностью обиженного историей населения. Об этом свидетельствуют приводимые ниже показатели. Если в последний раз Соединенным Штатам понадобилось 47 лет, чтобы удвоить свой валовой продукт на душу населения, то Япония это сделала за 33 года, Индонезия — за 17 лет, Южная Корея — за 10, а ежегодный рост китайской экономики в последние 20 лет составлял 8 %. По оценке Всемирного банка, Китай рже стал четвертым мировым центром экономического развития после США, Японии и Германии. В начале XXI в. Китай по объему валового продукта превзойдет США. Но к китайской цивилизации относится не только собственно Китай. Китайское правительство полагает, что китайцы — это все те, кто принадлежит к одной расе, имеет одну кровь и выросли в одной культуре, и поэтому они в той или иной степени подопечны китайскому правительству. В эту зону входят китайцы Гонконга, Тайваня и Сингапура, китайские анклавы в Таиланде, Малайзии, Индонезии и на Филиппинах; некитайские по крови меньшинства Синьцзяня и Тибета, и даже «дальние конфуцианские родственники» — корейцы и вьетнамцы. Китайская диаспора весьма влиятельна в регионе. Так, в 90-х гг. китайцы составляли 10 % населения Таиланда и контролировали половину его валового продукта; составляя треть населения Малайзии, китайцы-хуацяо владели всей экономикой страны; в Индонезии китайская община, не превышая 3 % населения, контролирует 70 % экономики; на Филиппинах китайцев не больше 1 %, и на них же падает не менее 35 % промышленного производства страны.

Китай явно становится осью «бамбукового» сплетения солидарной, энергичной, творческой общины, снова увидевшей себя «срединной империей». По прогнозам, в 2020 г. Азия будет производить более 40 % мирового валового продукта [402]. Это будет эпохальное событие после истории возвышения Запада. И если у Запада есть Немезида, то ее зовут Восточная Азия, ибо это единственный регион, получающий шанс в начале XXI в.

Проявляющаяся ныне самоуверенность Азии покоится на нескольких основаниях.

Первое основание — феноменальный экономический рост.

Второе основание — впервые столь открыто проявившее себя представление о том, что азиатская культура если не выше западной, то не уступает ей. Работа, семья, дисциплина, авторитет власти, подчинение личных устремлений коллективному началу, вера в иерархию и важность консенсуса, стремление избежать конфронтации, вечная забота о «спасении лица», господство государства над обществом (а общества над индивидуумом), равно как предпочтение «благожелательного» авторитаризма западной демократии — все эти основы конфуцианства противопоставляются западному индивидуализму, более низкому уровню образования, неуважению старших и властей и являются, по мнению восточноазиатов, слагаемыми успеха сейчас и в будущем. Бывший (в 1989–1990 гг.) премьер-министр Сингапура Ли Куан Ю утверждает, что, — общинные ценности и практика восточноазиатов — японцев, корейцев, тайваньцев, гонконгцев и сингапурцев — оказалась их большим преимуществом в процессе гонки за Западом. Ряд идеологов азиатского превосходства уговаривают даже Японию отвергнуть порочную практику западничества, выдвинув программу «азиатизации Азии».