Чтение онлайн

«Когда цель достигнута и идея, т. е. все изобилие внутренних возможностей, завершена и осуществлена во внешнем, тогда культура застывает, отмирает, ее кровь свертывается, силы ее надламываются — она становится цивилизацией. И она, огромное засохшее дерево в первобытном лесу, еще многие столетия может топорщить свои гнилые сучья. Мы наблюдаем это на примерах Египта, Китая, Индии и мусульманского мира… Будущность Запада не есть безграничное движение вверх и вперед по линии наших идеалов, тонущее в фантастически необъятном времени, но строго ограниченный в отношении формы и длительности и неизбежно предопределенный, измеряемый несколькими столетиями частный феномен истории, который можно на основании имеющихся примеров обозреть и определить в его существенных чертах» [119].

Шпенглер представляет цивилизацию как организм, обособленный от себе подобных и характеризуемый внутренним единством, причем носители данной культуры переходят от этапа героических деяний к механическому функционированию, за которым эту цивилизацию, сколь бы высоки ни были ее достижения, ждут остановка внутреннего мотора и неизбежный распад, историческая смерть.

Идея о неизбежной конечности западной цивилизации (как и всякой другой) привлекла к себе общественное внимание после публикации талантливых работ английского «культурпесси-миста» Тойнби. Он смягчил данное Шпенглером определение цивилизации как «неделимой целостности, состоящей из взаимосвязанных и взаимозависимых частей» (что представляет цивилизацию, по существу, замкнутым организмом), предложив более открытое внешнему миру определение: «Цивилизации — суть целостности, чьи части соответствуют друг другу и взаимно влияют друг на друга» [371]. Таким образом, согласно Тойнби, страны Запада по совокупности исторических обстоятельств, по идеям, моральному климату соответствуют друг другу и в то же время оказывают на соседей значительное влияние. Но если Запад как цивилизация влияет на окружающий мир, то и окружающий мир должен влиять на Запад. Речь идет прежде всего о восточноевропейской цивилизации. Правомерен вопрос: каково реально влияние на Запад восточноевропейских соседей? Это влияние ощутимо преимущественно лишь при перемещении отдельных представителей этих стран в центры Запада как факт их последующей (за перемещением) умственной или материальной активности. Очевидно, что основная масса восточноевропейского населения (не говоря уже о более отдаленных цивилизациях) не примыкает к цивилизационной массе Запада и соответственно не оказывает на него заметного влияния. Тойнби указывал на «дерзость Запада, впавшего в эгоцентрические иллюзии относительно того, что мир вращается вокруг него» и относительно «неизменяемости Востока». Он считал глубоко ошибочным представление о том, что существует «только одна река цивилизации — наша собственная — и что все другие (цивилизации) являются или притоками, или затерялись в песках» [371]. Тойнби полагал возможным конечное «слияние» цивилизаций, но лишь в отдаленном будущем. Но постцивилизационная стадия развития наступит только при условии сближения отдельных отрядов человечества в области духовной культуры. А это означает взаимопризнание и взаимопроникновение основных традиций и форм отвлеченной деятельности — от религии до литературы. Тойнби видел один путь к всечеловечеству (поглощающему Запад в своем синтезе) — длительное сближение, а не решающая победа Запада над остальным миром.

Французский историк Бродель на основе анализа средневековых процессов призвал к более широкой перспективе — к признанию «великих культурных конфликтов в мире, признанию многочисленности порождающих их цивилизаций… Каждому, желающему понять современный мир и действовать в соответствии с этим пониманием, полезно определить на карте современного мира жизнедействующие цивилизации, определить их границы, их центр и периферию, их провинции и воздух, которым они дышат, общие и особенные формы, созданные здесь. В противном случае последуют катастрофические ошибки в определении перспективы» [145]. Взгляды этих трех титанов исторической науки XX в. породили живительное сомнение в том, что существует лишь одна, западная цивилизация.

Сегодня один из наиболее проницательных культурологов И. Валлерштейн определяет цивилизацию как «особого рода взаимосвязь воззрений на мир, обычаев, структур и культур (как материальной культуры, так и культуры в высоком смысле), которые образуют некоторый род исторического целого и который сосуществует… с другими разновидностями этого феномена» [392].

России, вероятно, еще долгое время придется иметь дело с энергичной западной цивилизацией, сосуществуя или сближаясь, поэтому стоит рассматривать не только гуманистический потенциал Запада, но и такую его стойкую черту, как постоянное обращение к насилию. Эта черта западного цивилизационного кода проявлялась прежде всего на тех этапах развития Запада, когда руководящие отвлеченные идеи (и их внедрение) вытеснили на второй план прагматические задачи.

Уже становление прометеевской личности, утверждение фаустовского менталитета безграничных потенций западного человека (рельефно наблюдаемое в эпоху Ренессанса) сопровождается появлением его невероятной гордыни, самоуверенности, эгоизма, которые сокращают возможности гуманистического решения межличностных, межгосударственных споров, сохраняющего достоинство каждой из вступающих в конфликт сторон. Сначала случаи насильственного решения были единичны и только подтверждали индивидуальную гениальность «титанов Возрождения», которым необходимо было возвышаться над ночью средневековья, чтобы верить в собственные силы. Но и в дальнейшем гуманистическое начало не блокировало проявления насильственного самоутверждения. В истории Запада массовое насилие наблюдалось по меньшей мере трижды. В первый раз мы это наблюдаем во время Реформации и Контрреформации, когда противостоящие стороны с большой жестокостью навязывали друг другу свое видение божественного начала. Огонь религиозных войн в странах, уже давших миру Сервантеса, Спинозу, Монтеня, Кальдерона, Шекспира, уничтожил миллионы людей. Центральная Европа превратилась в пустыню, в Германии осталась лишь треть населения. «Причиной этого варварства, — пишут американские исследователи Э. Стилмен и У. Пфафф, — было фаустовское стремление владеть не только физическим окружением, но социальным порядком — вот особая страсть западного человека» [355].

Во второй раз западная цивилизация проявила насилие в континентальном масштабе во время Французской революции и последующих наполеоновских войн. Снова идея (точнее, идеал) стала много важнее реальности, которую к этому идеалу попытались приспособить. Гильотина — символ этого периода — одновременно и свидетельство того, что даже у века Просвещения была своя темная оборотная сторона — фаустовское стремление «воплотить очевидное», а именно: благие идеалы разума. Робеспьер и его соратники таким образом интерпретировали волевое основание западной цивилизации, а Наполеон стремился посредством насилия реализовать эти умозрительные идеалы на всем Европейском континенте. Армия Французской республики (а затем консулата и империи) номинально сражалась за идеи народоправия и свободы, а не за французскую гегемонию в Европе. Но важно не то, что существует противоречие между сутью и видимостью, а неизменный побочный эффект фаустиан-ского презрения к любым преградам. Воплощение идеала любым способом приводило к насилию в огромных масштабах — опасная черта цивилизации Запада.

В третий раз бескомпромиссное «горение за идею» опалило Европу в XX в. — веке идеологий. Жертвы тоталитарных идеологических систем, жертвы фашизма, практически завоевавшего весь континентальный европейский Запад, — по сути, жертвы той черты западного развития, когда умозрительная идея представляется как очевидная, и западная цивилизация, уверовав в эту идею как непреложную и обязательную, слепо бросается вперед, думая лишь об эффективности.

Именно Первая мировая война, открывшая новое для России лицо Запада, привела к русской революции 1917 г. и последующей битве революционеров с собственным народом, который они сочли отсталым и косным. Запад, его идеи и практика, его идеологи и апологеты содействовали возникновению нового вида насилия — уничтожение не города или страны, а расы или класса людей. Произошла своего рода этическая революция: ради торжества некой идеи можно пройти по трупам не только ее противников, но и сомневающихся. Вера в безграничность возможностей — фаустовское отношение к жизненным преградам — породила тотальный террор и стала обоснованием тотального истребления людских масс, выделяемых по абстрактному признаку. Фаустовской амбицией стало уже не преодоление физических преград на земле, а насилие в отношении людей, населяющих землю.

Не будем говорить об известных всем политическом терроре в России и Германии, событиях двух мировых войн, о «героях» фашистской идеологии и т. п. Обратимся к тем, кто представлял западную демократическую цивилизацию. Весной 1942 г. министр иностранных дел Британии А. Иден настаивал на том, чтобы в качестве целей для бомбардировки выбирать города Германии с населением менее 150 тыс. человек, недостаточно охраняемых и второстепенных с точки зрения значимости военных целей: «Я за бомбардировку районов рабочего населения в Германии. Я последователь Кромвеля, я верю в «пролитие крови во имя Бога» [100]. Западная цивилизация еще раз показала спутника своего гуманизма — террор, ставший рабом идеи. Прометеевский человек проявил фантастические способности не только в борьбе с природой, но и в отстаивании своих идеалов, часть которых была исторически обречена быть ложной. Потенциал насилия, обнаруженный в западной цивилизации, самым непосредственным образом сказался на отношении Запада к внешнему миру. Современный исследователь Т. Лауэ признает: «Подъем Запада зависел от применения силы, от того факта, что военный баланс между европейцами и их заморскими противниками менялся в пользу первой стороны… Ключом к успеху Запада между 1500 и 1750 гг. явились изменения в способности вести эффективные боевые действия»: дисциплина, организация войск, совершенствование системы транспорта и снабжения, военные изобретения, массовый выпуск военной техники» [350].

Приходится констатировать, что мировая революция вестернизации не создала мирного глобального порядка, направляемого всеобъемлющим гуманным рационализмом — лучшим качеством западной цивилизации. «Объединяя все давления, внутренне присущие его собственной динамичной эволюции, революция вестернизации осуществила создание всемирной ассоциации народов, свела, вопреки их воле, в неотвратимую и в высшей степени нестабильную взаимозависимость, характерную взрывоопасным внутренним давлением» [387]. Под поверхностным слоем единых науки, коммуникаций и технологии оказался шаткий фундамент, размываемый глубочайшими различиями в культуре. В эру «после идеологии» эти различия с неизбежностью вышли на первый план. Раньше принадлежность к иным цивилизациям была вопросом различия, родового пятна, ныне — это центральное звено мировоззрения не только стран, но и материков. А в перспективе уже очевиден спор мировых религий, приобретающих роль последнего убежища для тех, кто был отодвинут вестернизацией с пути собственного развития.

Мы живем в период опасной неустойчивости: с одной стороны, лояльность к своим странам, нациям, регионам, а с другой — технологически-информационно-идейная зависимость от Запада.

В XX в., начиная с Октябрьской революции в России, в основе международных конфликтов лежало столкновение идеологий — либерально-капиталистической идеологии и атакующих ее слева коммунистической, а справа фашистской идеологий. К концу века либерально-демократическая идеология Запада вышла победительницей, сокрушив в 1945 г. совместно с коммунизмом фашизм в Европе и милитаризм Азии, а затем в 1991 г. — коммунистическую систему в Восточной Европе и Советском Союзе. В начале 90-х гг. доминировало представление о конце мировых конфликтов! которое, к сожалению, оказалось глубоким заблуждением. Сейчас мировое сообщество проходит некий водораздел: самые значительные характеристики конфликтов меняются.

Анализ происходящих ныне на мировой арене событий позволяет сделать следующий основополагающий вывод: причиной современных конфликтов является то, что носители прежних противоборствующих идеологий — США и экс-СССР — ослабили роль иерархии в мировом раскладе сил и внутренние конфликтные силы обратились к силовому разрешению своих противоречий, не боясь нарушить субординацию в своих «идеологических» лагерях. При этом международные организации, в первую очередь ООН, не создали условий для торжества мирового «закона и порядка». Но «дисциплинарный» фактор не объясняет причин умножения конфликтов, потрясающих мир в 90-е гг. Более обоснованны, на наш взгляд, объяснения, исходящие из критики национализма, который в условиях кризиса прочих видов идеологии одерживает победу на всех континентах. Более жесткое, чем прежде, разделение «мы» и «они», более интенсивное этническое самоутверждение свидетельствуют о том, что «дьяволов насилия» следует искать в слепом этноцентризме, в национальном самоослеплении, в повороте от идеологических к национальным ценностям. Бесспорно, противостоящие этносы порождают конфликты.