Чтение онлайн

И в этом главная угроза для России: потеря мира с Западом, заключенного в 1991 г., на фоне противоречий с огромным недружественным окружением. Долгие годы Россия имела значительный перевес над Западом на европейском театре в обычных вооружениях — 60 тыс. танков (плюс 2–4 тыс. танков ежегодно) составляли весомый аргумент. Ныне он исчез — в качестве платы за нормализацию отношений с Западом Россия ограничила себя 6400 танками. Кроме того, ныне Россия имеет одну из самых крупных в мире армий — 1,7 млн человек. Экономика страны с трудом несет бремя ее содержания — на военные нужды уходит 10 % ВНП страны, из общего бюджета в 183 трлн руб. военные в 1997 г. просили 87 трлн. Сокращение армии России было бы рациональным и в свете планов США довести численность своей армии до 1,4 млн человек. Но при падении производства в отраслях, создававших обычные вооружения, накопленных запасов хватит, возможно, на 5—10 лет.

Однако чрезвычайно настораживает то, что нынешнее снижение уровня российского военного потенциала имеет скорее стихийный, неуправляемый (или частично управляемый) характер. Оно не является результатом прямого давления Запада, но следует сказать, что в период принятия основных решений по слому военной машины СССР Москва надеялась, что ответом Запада будет его плодотворная дружественность.

До сих пор военное сотрудничество с Западом было весьма накладным для России. Так, поддержав Запад в Персидском заливе, Россия лишилась многомиллиардных контрактов, заключенных с Ираком. Присоединившись к Западу в изоляции Ливии, Россия потеряла важнейшего оптового покупателя своего оружия. Участие в организованных Западом блокаде и бомбардировке Сербии принесло России потери в миллиарды рублей. Запад не склонен компенсировать потери России, в то время как США получили от союзников финансовую колшенсацию за свои действия против Ирака в 1991 г. Россия подсчитывает лишь убытки. Это во многом обусловлено нынешней военной политикой российского правительства. Во-первых, это даже не политика, а сумма акций в ответ на возникающие проблемы; у правительства нет осмысленной политики в области международной безопасности, конверсии, сокращения вооружений. Во-вторых, смысл прежней системы договоров с США после агрессии НАТО против Югославии попросту утерян; ныне этот набор старых документов едва ли сможет стать базой для строительства новых отношений. В-третьих, в российском руководстве нет единства по вопросу о том, до какой степени сокращать вооруженные силы и вооружения, а также по следующим проблемам: возможности большой войны, применения ядерного оружия и т. п., вследствие чего создается впечатление, что российское руководство разрабатывает эти проблемы не без влияния Запада. В-четвертых, проблема региональных конфликтов в СНГ оказалась неожиданной для российского руководства.

В текущей ситуации у России две главные проблемы в военной сфере: проблема 1 — может ли Россия выработать единую военную политику; проблема 2 — может ли она «продать» эту политику Западу.

Нет сомнения, что на Западе обеспокоены прежде всего тем, что в России отсутствует гражданский контроль над армией, а также слабыми мерами контроля над хранением ядерного оружия. Для предотвращения возможности захвата ядерного оружия одной из конфликтующих на территории СНГ группировок Запад готов несколько ослабить требования относительно легитимизации некоторых дополнительных возможностей Москвы по урегулированию событий в постсоветском пространстве. Это дает шанс ослабить жесткое неприятие Западом новой роли России — гаранта стабильности в СНГ. Именно об этом свидетельствует молчание Запада в ответ на российское заявление о готовности содержать 25–30 баз в пределах СНГ.

Современная история ставит вопрос: сумеет ли Россия достаточно быстро преодолеть системный кризис и выработать одновременно систему геополитических координат, убедительную для российского населения и приемлемую для остального мира (в первую очередь Запада)? Ясно, что геополитическое влияние России будет определяться не количеством танков, а тем, станет ли Россия геополитическим «хартлендом» Евразии или, потерпев экономический крах, превратится в евразийский «медвежий угол».

Экстраполируя сегодняшние тенденции, можно нарисовать такую картину будущего России. Не имеющая ясной и привлекательной идеологии, харизматических и упорных лидеров, подобия плана (а не его бюрократической замены) реинтеграция СНГ завязнет в мелочных спорах и в обычной готовности видеть источник своих неудач не в себе, а в соседе. НАТО претерпит следующую волну расширения на восток. Но при этом Запад, не допуская Россию в свой лагерь, будет все же выдавать стране некоторое успокоительное в виде займов МВФ, участия в раундах «семерки», давосских шоу и т. п. Восточная Европа станет зоной влияния Запада, Украина — полем довольно жесткой битвы, Прибалтика — западным бастионом. Российская тяжелая промышленность потерпит полный крах, но нефтегазодоллары смягчат экономическую ситуацию. Отечественная интеллигенция обнищает (9/10) или покинет Россию (1/10), а властителями дум на короткий период станут специалисты по лизингу и маркетингу; затем, вероятно, воцарится смягченный вариант компрадорской философии. Главной проблемой и темой станут материально-морально-идейные различия между двумя столицами и российской провинцией, а не мечты о сверхдержаве.

Но Россия обладает потенциалом и структурами, достаточными для нейтрализации указанных угроз. Здесь возможны три варианта действий.

Первый вариант предполагает все пустить на самотек; проявлять активность только тогда, когда очередной кризис уже созрел; плыть по прихоти исторических волн, надеясь на пресловутое русское «авось». Это вариант слабой государственной власти, сконцентрированной на задачах самосохранения, лишенной стратегического видения, не вызывающей пафоса у населения, руководствующейся идеологией временщичества, стремящегося приспособиться к любым ударам судьбы, покорно принимающей все, что позволяет оставаться на плаву, прагматически движущейся от события к событию без предупредительных мер, не пытаясь предотвратить очередной кризис. Следствием этого является раздробление власти на военную и гражданскую, на центральную и местную с передачей ей особых полномочий. Собственно, Россия уже плывет описанным курсом, и единственный «твердый берег» — поощрительное внимание Запада, завороженного покорностью прежнего мирового строптивца.

Но так можно плыть до тех пор, пока не проржавеет последняя подводная лодка и не удовлетворит территориальных претензий последний эстонский парламент. Это — дипломатия слабости, и ее «триумфом» является обмен лучших российских истребителей на кокосовое масло Малайзии. Ссылаясь на общий кризис, сторонники этого курса уходят от задачи увидеть современную реальность во всей ее неприглядности и сделать соответствующие мобилизующие выводы.

Реализации этого варианта сопутствует отказ России от пути, начатого еще Иваном Калитой. Ради цивилизующей близости с Западом Россия замыкается в пределах Российской Федерации, открывает свои границы перед западными капиталами, направляет свои экспортные ресурсы на западные рынки, фаталистически ослабляет свои вооруженные силы: сокращает армию, спокойно наблюдает за старением своих ВВС и ВМС, сокращает стратегические вооружения, уходит с рынков оружия, отказывается от военного влияния как в дальнем, так и ближнем зарубежье. И все это в надежде на мирный дивиденд освобождаемой от военного заказа промышленности и, главное, на приобщение к западному экономико-культурному полю, что позволит модернизировать страну в мирных условиях, при благожелательном отношении Запада — мирового банкира, технолога и университета. Отказавшись от амбиций, Россия крепит внутренние силы на информационно-организаторской основе либерального капитализма, частично превращающего Россию в очередной «Дальний Запад» западной индустриально-идейной экспансии. Будет реализован японский вариант реакции на Запад: «если мы их не можем побить, присоединимся к ним».

Насколько реален этот вариант? А если реален, то не чрезмерна ли цена: развал страны, резкое падение жизненного уровня и деморализация населения — эфемерные проявления дружбы Запада? Да и в чем проявляется эта дружба для глубинного населения России, никогда не имевшего контактов с Западом? Россияне имеют свой исторический опыт, свой труднорастворимый запас недоверия к Западу, который оборачивался к России то пулеметами кайзера, то танками Гитлера, то созданием ядерного оружия за спиной союзников. Поэтому Запад не может рассчитывать на органическое доверие России.

Второй вариант действий предполагает доминирование во всей стране психологии «второго Сталинграда», т. е. создание такой атмосферы, когда ни одна жертва не кажется чрезмерной, когда каждый человек в стране является мобилизованным, а разница между «тылом и фронтом» исчезает. Россия в XX в. неоднократно переживала внутреннюю мобилизацию.

Возвращение к изоляции на основе антизападной идеологии не исключено, и соответствующие понятия еще сохранились в памяти россиян: единоначалие, тотальная мобилизация, дисциплина, дух подвижничества. Обращение к патриотическому потенциалу, опора на стоический характер народа могут привести к тому, что Россия уйдет в третий мир со своими ракетами и своей новой мобилизацией, если Запад будет оказывать силовое давление, не допуская Россию на мировые рынки, будет способствовать насаждению «дикого» капитализма, укреплению переметливых компрадоров.

В реальности этот вариант может стать основой для мирной российской реконкисты, способствуя воссоединению со славянами на Западе, с народами Кавказа и мусульманами Юга. Стержнем возврата может быть крах, который поглотил (или начинает поглощать) российских партнеров по многовековому историческому движению. Новое объединение может быть очень «рыхлым», но в геополитическом смысле эта евразийская конфедерация будет ориентирована на российский центр, а не на вышеградско-балтийско-туранские экзотические альтернативы. По военной мощи новое объединение будет сравнимо с США и КНР, и это будет сверхдержава, даже если экономические вериги обанкротившихся соседей напрягут Россию еще более, чем прежде.

Новое объединение сохранит остов прежнего военно-промышленного комплекса. Не стремясь к распространению влияния на отдаленные регионы мира, оно неизбежно станет центром тяготения для части стран Балканского полуострова южной Европы. Реализация второго варианта вызовет ожесточение Запада и связана с социальным реваншем коммунистов (нового типа), которые постараются сместить фокус российской политики с Запада на огромный развивающийся мир, решающий сходные с российскими проблемы, восстановить государственное регулирование и социально ориентированную идеологию, воспроизвести китайский опыт сочетания политической централизации и относительной экономической свободы. Восстановление основы СССР в той или иной форме не будет последним этапом этого военно-политического развития. Новый союз (славянскоевразийский) будет искать пути сближения с двумя главными силами незападного мира — Китаем и Индией. При этом Россия не будет сознательно повторять опыта конфронтации с Западом, но определит, что приемлемо в западном опыте и что может создать «культурный шок». Вооруженные силы будут в привилегированном положении как одна из основ режима, базирующегося на наднациональной почве.