Чтение онлайн

иногда они были выходцами из буржуазии и пришли к политической активности, начав с борьбы с «авторитаризмом», который выявлялся и осуждался прежде всего в семье и школе. Другие знали о процессе политической радикализации на волне возмущения варварской войной против Вьетнама и на волне энтузиазма по поводу эффективного сопротивления, которое бесстрашный народ оказывал гигантскому военному аппарату своих агрессоров. Это были годы, когда в Азии, Латинской Америке и на самом Ближнем Востоке антиколониальная революция (поддержанная странами социалистической ориентации) достигала блестящих успехов, а американский империализм переживал серьезные трудности. Такая же атмосфера ощущалась и в Италии, где действовала коммунистическая партия, более сильная, чем когда-либо, на которую ссылалась значительная часть активистов и лидеров, возглавлявших или способствовавших великой рабочей и народной борьбе. Классовая борьба, которая, по мнению Тронти, наконец-то достигла своей чистоты, при ближайшем рассмотрении оказалась подпитываемой переплетением самых разных противоречий, в том числе и того, что лежало в основе антиколониальной революции. Полемика о возможных искажениях классовой борьбы приобретает воинственный оттенок. Мы уже видели насмешки над «деревней, осаждающей города, над длительными крестьянскими маршами». Объектами «рабочего» сарказма здесь являются величайшая антиколониальная революция в истории (которая в Китае достигла успеха, начав с завоевания сельской местности) и один из ее наивысших моментов, когда революционеры под руководством Коммунистической партии прошли тысячи километров под огнем реакции, чтобы противостоять вторжению японского империализма, решившего поработить весь китайский народ. Сарказм более или менее «рабочего» толка не нов. В свое время Прудон, также озабоченный сохранением чистоты борьбы между бедными и богатыми, или между жертвами и бенефициарами того «кражи», в которой заключалась «собственность», высмеивал борьбу за национальное освобождение польского народа, угнетаемого царским самодержавием. Маркс, основавший годом ранее Международное товарищество рабочих, в свою очередь, в 1865 году заклеймил подобные насмешки как проявление «идиотского цинизма» (MEW, 16; 31). Тронти, похоже, не задумывался об этой странице истории рабочего движения. Он даже добавляет: Рабочие всегда имели – должны были иметь! – «миссия», которую нужно было выполнить, и всегда экономить – это было необходимо! – эта миссия: спасти фабрику, спасти страну, спасти мир, спасти народы третьего мира от империалистической агрессии (Тронти 2009, стр. 61). Разве здесь не объясняется, что, например, должны были сделать китайские рабочие, когда их страна подверглась вторжению: продолжать требовать повышения заработной платы, не беспокоясь о нависшей над ними и их согражданами угрозе рабства? Бинарное прочтение социального конфликта, которое видит только одно противоречие (то, которое настраивает рабочих против капитала), превращает это же противоречие в тюрьму под знаменем самого узколобого корпоративизма. И такой корпоративизм искажает прочтение истории. Двадцатый век рассматривается как «век мировых гражданских войн» (Тронти 2009, стр. 62). В этих рамках глобальная антиколониальная революция исчезла, причем исчезла и как вооруженная борьба, и как экономическая борьба. В то время как страны, достигшие политической независимости, пытаются сделать ее конкретной и прочной посредством упорного труда по экономическому и технологическому развитию, операизм призывает к «угнетению труда рабочими» (ниже, гл. III, § 12)!

4. Альтюссер между антигуманизмом и антиколониализмом Даже когда антиколониальная революция приветствуется, к ней можно подходить с категориями, которые затрудняют ее понимание. Вернемся к «варварской дискриминации человеческих существ», в которой Тольятти упрекал капиталистическо-колониальную систему: это было обличение, в котором сильно звучал гуманизм или гуманизм, воспетый, как мы увидим, Грамши, но впоследствии ставший предметом ненависти Луи Альтюссера. В отличие от Тронти, он не мог похвастаться тем, что никогда не был «китайцем». У французского философа отсылка к Мао Цзэдуну была неоднократной и позитивной, он ценил его прежде всего как теоретика противоречия и диалектики (Альтюссер, 1965, с. 76; Альтюссер, Балибар, 1965, с. 33-4). В любом случае, на объективном уровне это была дань мысли, которая созрела из размышлений о том, что можно считать величайшей антиколониальной революцией в истории, той, которая увидела самую густонаселенную страну в мире с тысячелетней цивилизацией, на теоретическом и практическом уровне, в длительной борьбе, противоречиях и врагах множественной и разной природы. Однако дань уважения происходившей в то время глобальной антиколониальной революции подрывается у Альтюссера теоретической платформой, основанной на антигуманизме. Это исключает понимание классовой борьбы, которая, будучи далекой от чисто экономического измерения, представляет собой борьбу за признание. Это особенно актуально в отношении борьбы колониальных народов или народов колониального происхождения, по отношению к которым дегуманизирующее обвинение, присущее капиталистическо-империалистической системе, проявляется особенно жестоко. Вот почему в ходе современной истории великие испытания сил между аболиционизмом и рабством, между антиколониализмом и колониализмом на идеологическом уровне увидели, с одной стороны, пафос универсальной концепции человека, а с другой — ее отрицание или высмеивание; то есть они увидели столкновение гуманизма и антигуманизма. В конце восемнадцатого века Туссен Лувертюр возглавил великую революцию черных рабов, призвав к «абсолютному принятию принципа, что ни один человек, будь то красный [т. е. мулат], черный или белый, не может быть собственностью своего ближнего»; Каким бы скромным ни было положение людей, их нельзя «путать с животными», как это происходит в системе рабства. С другой стороны, Наполеон, занятый восстановлением колониального правления и рабства черных в Санто-Доминго/Гаити, провозглашает: «Я за белых, потому что я белый; нет другой причины, кроме этой, но это хорошая причина». Давайте теперь перейдем к англоязычному миру. На известном плакате аболиционистской кампании изображен чернокожий раб в цепях, восклицающий: «Разве я не человек и не брат?» Несколько десятилетий спустя, когда колониальная система достигла своего расцвета, если перед некоторыми общественными парками на юге США красовалась табличка: «Собакам и черным вход воспрещен», то в Шанхае французская концессия защищала свою чистоту, вывесив на видном месте табличку: «Собакам и китайцам вход воспрещен». Это явление мирового масштаба. Полностью ассимилированные с неграми после великого восстания сипаев в 1857 году, жители Индии весной 1919 года оказались подвергнуты ужасному унижению. Внеся существенный вклад в победу Великобритании в Первой мировой войне, они вышли на улицы, чтобы потребовать если не независимости, то хотя бы какой-то формы самоуправления. В Амритсаре колониальные репрессии характеризуются особой жестокостью: они не только уносят жизни сотен безоружных протестующих, но и заставляют жителей мятежного города ползать на четвереньках, чтобы добраться домой или выбраться наружу. Дегуманизация колониальных народов проявляется одновременно пластично и отвратительно. Тогда мы можем понять оценку, данную в конце девятнадцатого века автором, который впоследствии стал дорог нацизму: в то время как он приветствовал двадцатый век у его ворот как «век рас»

и «века колоний», Хьюстон С. Чемберлен (1898, стр. 33) высмеивает «так называемое «единство человеческой расы»», по его мнению, отрицаемое наукой и историей и за которое патетически цепляются только «социалисты». Позднее именно самый выдающийся идеолог нацизма Альфред Розенберг громил «догмат о мнимом «общем развитии человечества»» и иронизировал над сохраняющимся влиянием еврейской религии и мифологии: старый Яхве прежде всего «теперь называется «человечеством»» (Розенберг, 1930, стр. 40 и 127). Это глава истории, которая выходит за рамки Германии и Европы. Универсалистскому пафосу, звучащему в Октябрьской революции и в ее призыве к рабам в колониях разорвать свои цепи, отвечает теоретизация недочеловека/Untermensch, «недочеловека»: это категория, которая, после того как ее сформулировал американский автор Лотроп Стоддард в книге, немедленно переведенной на немецкий язык, руководит гитлеровской кампанией по колонизации Восточной Европы и порабощению славян, а также истреблением евреев, заклейменных вместе с большевиками как идеологи и зачинщики злополучного восстания «низших рас»2. Для итальянского фашизма, который также занимался колониальной и расистской контрреволюцией, пропасть, разделяющая «расы» и нации друг от друга в естественном порядке, настолько непреодолима, что в глазах Муссолини (1938/1951, т. 29, стр. 185-89) такие выражения, как «человечество», кажутся бессмысленными или «слишком мимолетными». Наконец, в Азии Япония продолжала свой колониальный экспансионизм параллельно с дегуманизацией китайцев, которые к концу девятнадцатого века стали изображаться с более или менее звериными чертами и часто уподоблялись обезьянам или свиньям (Del Bene 2009, стр. 92-3). Конечно, подстрекаемый также обличениями, подчеркивавшими его бесчеловечный характер, колониализм сам часто пытался принять универсалистский облик. Как исторически отреагировали на этот шаг сторонники освободительного движения? Дюбуа (1914, стр. 708-09, 712 и 714) без труда указывает на то, что (универсалистский) лозунг «Мир, христианство, торговля», пропагандируемый, в частности, «Британской империей» и «Американской республикой», соответствует яростной «ненависти к цветным расам», которую демонстрируют обе. Дело в том, что колониализм и империализм основаны на «бесчеловечной эксплуатации человека», считающейся «чуждой человечеству». Таким образом, борьба за универсализм подразумевает необходимость считаться с политико-социальной системой, пропитанной практиками дегуманизации. Коммунистическое движение не занимает иной позиции. Ленин обращает внимание на то, что в глазах Запада жертвы войн и колониальной экспансии «не заслуживают даже названия народов (разве азиаты и африканцы — народы?)»; В конечном итоге они исключаются из человеческого сообщества (LO, 24; 417). Еще более ясно это выразил Грамши (1975, стр. 567, 837 и 2103). В 1930-х годах он отмечал: даже для такого философа, как Анри Бергсон, «в действительности «человечество» означает Запад»; и именно так рассуждают сторонники «защиты Запада», «оборонцы» Запада, доминирующей на Западе культуры. Коммунизм, с другой стороны, является синонимом «интегрального гуманизма», гуманизма, который бросает вызов предрассудкам и высокомерию «белых сверхлюдей» (Грамши 1919/1987, стр. 41 и 142). Другими словами, псевдоуниверсальность, которая заключается в произвольном возведении специфического и часто порочного частного в универсальное, разоблачается посредством обращения к более истинной и богатой метауниверсальности.

5. Идеалистический и европоцентристский регресс Альтюссера Хотя на политическом уровне антигуманизм ставит под угрозу понимание великих политико-социальных сражений современной истории, на теоретическом уровне он вызывает два весьма существенных и в равной степени негативных последствия. Маркс неоднократно подчеркивал, что его теория является теоретическим выражением реальных процессов и движений, реальной классовой борьбы. С другой стороны, у Альтюссера исторический материализм и реальное движение, которое он помогает продвигать, являются результатом «эпистемологического разрыва» (так же, как для Делла Вольпе они являются результатом научного метода, который использует уроки Галилея и, еще раньше, Аристотеля как критика Платона). Таким образом, мы являемся свидетелями идеалистического переворота исторического материализма, который достигается благодаря гению одного человека, который попадает на новый континент: после открытия «математического континента греками» и «физического континента Галилеем и его последователями» Маркс отправляется на открытие «континента Истории» (Альтюссер 1969, с. 24-5). После того как гуманизм неоднократно упрекал его в сокрытии классовой борьбы, теперь сам Альтюссер (вместе с Делла Вольпе) заставляет классовую борьбу исчезнуть за разработками исторического материализма. Идеалистический регресс является в то же время европоцентристским регрессом. У Маркса и Энгельса возникновение исторического материализма предполагает, с одной стороны, промышленную революцию, с другой — политическую революцию, прежде всего французскую. Обе эти революции не имеют исключительно европейского измерения. Первый относится к процессу формирования мирового рынка, к колониальному экспансионизму, к первоначальному капиталистическому накоплению; Одним из кульминационных моментов второго периода стало восстание чернокожих рабов в Санто-Доминго и отмена колониального рабства, провозглашенная в Париже Якобинским конвентом. С другой стороны, у Альтюссера (как и у Делла Вольпе) развитие исторического материализма оказывается главой в интеллектуальной истории, которая происходит исключительно в Европе. Причины такой позиции французского философа легко понять: это годы, когда флаг «гуманизма» или «гуманизма» размахивал, чтобы заглушить борьбу с империализмом; Начался процесс, который впоследствии привел к капитуляции Горбачева. Если присмотреться, то философская критика гуманизма или гуманизма, считающегося склонным к сокрытию социальных конфликтов, является в то же время дистанцированием от «концепций, окрашенных реформизмом и оппортунизмом или, проще говоря, ревизионистских», которые распространялись в те годы (Альтюссер, Балибар 1965, с. 149). К сожалению, эта полемика ведется с неправильных позиций. Прежде всего, следует помнить, что не только апелляция к общечеловеческим ценностям (и морали), но и апелляция к науке может заставить нас забыть о классовой борьбе. И все же французский философ справедливо выступает против фразы, которая, осуждая межклассовое видение науки, противопоставляла «пролетарскую науку» «буржуазной науке»; он признает заслугу Сталина в том, что он выступил против «безумия», стремившегося «любой ценой сделать язык идеологической надстройкой». Благодаря этим «простым страничкам», заключает Альтюссер, «мы увидели, что использование классового критерия не безгранично и что они заставляют нас относиться к науке, в названии которой фигурируют и труды самого Маркса, как к какой-то идеологии» (Альтюссер 1965, стр. 6). А как насчет морали? Ставить на один уровень позиции, утверждающие единство человеческого рода, и позиции, отрицающие и высмеивающие его, рассуждать таким образом во имя так называемой чисто пролетарской классовой борьбы — значит упускать из виду реальную классовую борьбу, которая является основой дегуманизации больших масс людей, низведенных до уровня недочеловеков или Untermenschen и предназначенных только для угнетения, порабощения или уничтожения. Выступая против гуманистического прочтения марксизма, Альтюссер никогда не устает

повторять, что Маркс исходит не из «человека» или «индивида», а из исторической структуры общественных отношений. Однако странно, что понятие «человек» или «индивид» воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В действительности концепция индивидуума и человека как такового, независимо от пола, благосостояния или цвета кожи, является результатом многовековой борьбы за признание, которая велась под флагом гуманизма, столь презираемого Альтюссером. Это относится к женщинам (которые по своей природе неспособны понимать и желать на политическом уровне, а также выполнять интеллектуально квалифицированную работу), к наемным рабочим метрополии (приравненным к орудиям труда, двуногим машинам, вьючным животным) и, в особой степени, к колониальным народам (дегуманизированным на всех уровнях). Правда, французский философ признает, что возможен также «революционный гуманизм», вытекающий из Октябрьской революции (Альтюссер, Балибар 1965, с. 150), но в этом вопросе он весьма колеблется; и таким образом, это исключает понимание гигантской борьбы, которую вели «рабы колоний» (пользуясь любимым Лениным языком) и которая была направлена на то, чтобы добиться признания их человеческого достоинства. Альтюссер считает, что категория человека скомпрометирована межклассовостью, поскольку сама по себе она считается неспособной привлечь внимание к реальности эксплуатации и угнетения. Однако здесь вступает в силу вторая теоретическая ошибка. Не существует терминов, способных выразить политический и социальный антагонизм в чистом виде, не существует идеологически и политически «чистых» терминов, которые всегда и только использовались революционерами и в революционном ключе. В Соединенных Штатах XIX века «демократической» считалась партия, которая сначала отстаивала рабство черных, а затем режим превосходства белой расы. Это соображение применимо и к категориям, которые, казалось бы, неразрывно связаны с историей рабочего движения. Во Франции после революций 1848 года знамя «труда» и уважения к «достоинству труда» начали выносить даже консерваторы, которые были заняты разоблачением как «праздных» и бродяг революционных агитаторов или рабочих, бастующих за улучшение условий своей жизни и труда. Дальше всех по этому пути пошел Гитлер, и от имени созданной и возглавляемой им партии он выставил себя защитником «социализма» и «немецких рабочих». В заключение. Несмотря на различную отправную точку, Альтюссер приходит к тем же выводам, что и Тронти. Итальянский автор не устает повторять, что «универсализм — это классическое буржуазное видение мира и человека». К счастью, есть рабочие: «с ними, только с ними, можно, наконец, обойтись без выпячивания общечеловеческих ценностей, потому что с их точки зрения они всегда идеологически буржуазны» (Тронти 2009, стр. 62 и 17). Вместо универсализма Альтюссер ориентируется на гуманизм. Но мы все еще сталкиваемся с тем же отношением: не осознавая этого, мы в конечном итоге приукрашиваем объект критики, который также претендует на непримиримость и пренебрежение любыми компромиссами. В действительности, клеймить универсализм или гуманизм как нечто само по себе «буржуазное» или склонное к компромиссу с буржуазией — значит блокировать на полпути критику капиталистического общества: его упрекают в чисто формальном характере гражданских и политических прав, носителем которых должен быть человек как таковой и в своей универсальности, но при этом умалчивают о страшных исключающих положениях, лишающих колониальные народы или народы колониального происхождения гражданских и политических прав (а также экономических и социальных прав). То есть мы игнорируем колониальное состояние, которое, по мнению Маркса, наилучшим образом раскрывает варварство капиталистического общества. В этом случае дегуманизирующая сила существующего порядка раскрывается во всей своей жестокости и в конечном итоге проявляется открыто, что особенно сенсационно подтверждается теоретизацией недочеловека, которая в США предшествует теоретизации унтерменша. Другими словами, Тольятти был гораздо более последовательным и радикальным, когда, еще до игнорирования экономических и социальных прав, осуждал «варварскую дискриминацию между человеческими существами», на которой основано капиталистическое общество.

6. Наследие и преображение либерализма у Блоха

Несмотря на страстное осуждение универсализма и гуманизма, а точнее, именно благодаря ему, Тронти и Альтюссер, существенно сняв колониальный вопрос, парадоксальным образом сходятся на позициях Блоха, который с самого начала без проблем аккредитовал универсализм и гуманизм, которыми так любит хвастаться либеральный Запад. Во время Первой мировой войны мы видели, как немецкий философ разделял идеологию Антанты, провозгласившей свое желание внедрить в Центральных империях и во всем мире демократию, в которой она упорно отказывала колониальным народам. И либеральный Запад со времен первого Блока позитивно противопоставлялся не только Германии Вильгельма II, но и стране, возникшей в результате Октябрьской революции. Молодой философ высказывает суровый суд по этому поводу, не дожидаясь вывода немецкой армии или, тем более, окончания гражданской войны: «Пролетарии всего мира не для того четыре с половиной года сражались с Пруссией во имя мировой демократии, чтобы затем отказаться от свободы и демократической линии (гордости западных культур) во имя завоевания экономико-социальной демократии», о которой идет речь в Советской России. Насколько жалким выглядит последнее по сравнению с североамериканской республикой: При всем моем восхищении Вильсоном, мы, как социалисты, никогда не могли подумать, что солнце Вашингтона когда-нибудь сможет превзойти долгожданное солнце Москвы, что свобода и чистота могут прийти к нам из капиталистической Америки (Блох 1918/1985, стр. 399-400). Действует принцип двойного удаления. При этом упускается из виду тот факт, что война породила атмосферу террора и охоты на ведьм даже в странах с более устоявшимися либеральными традициями, которые в силу своего географического положения находятся на безопасном расстоянии от полей сражений и опасности вторжения. Однако наиболее серьезное отступление касается колониального вопроса. Всего несколько лет назад Соединенные Штаты, воспетые Блохом, сумели с помощью безжалостных репрессий и даже геноцида подавить революцию за независимость на Филиппинах. На той же территории метрополии в период между девятнадцатым и двадцатым веками режим терроризма, основанного на превосходстве белой расы, свирепствовал против чернокожих, которых неоднократно подвергали линчеванию, то есть медленным и бесконечным пыткам и казням, которые представляли собой массовые зрелища для ликующей белой общины. Вторая мировая война привела к обострению колониального вопроса, выходящего далеко за рамки собственно колониального мира. Гитлер намеревался создать «Немецкую Индию» в Восточной Европе, иногда приравниваемую к своего рода Западу или Дальнему Западу: подобно индейцам, «туземцы», граничащие с Третьим рейхом, должны были быть депортированы и истреблены, чтобы завоевать новые территории для белой и германской расы; Выжившим суждено работать черными рабами на службе у расы господ. Японская империя в Азии не отличается в своем отношении. Однако центральное место, занимаемое колониальным вопросом, не вызывает у Блоха никаких переосмыслений. В 1961 году он опубликовал книгу «Естественный закон и человеческое достоинство». Как видно из названия, мы далеки от недооценки libertas minor, столь дорогой Делла Вольпе; Напротив, претензии на наследие либеральной традиции высоки и сильны. Критика, направленная против него, по-прежнему остается той, которую мы уже знаем и которую молодой Блок выразил словами Анатоля Франса: в либерально-капиталистическом мире «равенство перед законом означает равный запрет богатым и бедным воровать дрова и спать под мостами» (см. выше, гл. I, § 7). В работе «Естественный закон и человеческое достоинство» философ вновь утверждает, что либерализм ошибается, выступая за «формальное и только формальное равенство». И он добавляет: «Чтобы навязать себя, капитализм заинтересован только в реализации универсальности правового регулирования, которое охватывает все в равной степени» (Блох 1961, стр. 157). Это утверждение можно прочитать в книге, публикация которой приходится на тот же год.

где в Париже полиция развернула беспощадную охоту на алжирцев, утопленных в Сене или забитых до смерти; и все это средь бела дня, в присутствии французских граждан, которые под защитой верховенства закона с удовольствием наблюдают за этим зрелищем: все что угодно, только не «формальное равенство»! В одной и той же столице капиталистической и либеральной страны мы видим двойное законодательство, которое подвергает четко определенную этническую группу произволу и полицейскому террору (Losurdo 2007, гл. VI, § 2). Если же мы затем примем во внимание колонии и полуколонии и обратим свой взор, например, на Алжир, Кению или Гватемалу (страну, формально свободную, но фактически находящуюся под протекторатом США), то увидим, что доминирующее капиталистическое и либеральное государство в широких масштабах и систематически прибегает к пыткам, концентрационным лагерям и геноциду в отношении коренных народов. У Блоха нет никаких следов этого. И колониальные народы или народы колониального происхождения продолжают отсутствовать, когда автор «Естественного права и человеческого достоинства» приступает к исторической реконструкции современности и либерализма. Он ценит ориентацию Гроция и Локка на естественное право, но не упоминает об их приверженности оправданию рабства чернокожих; В отношении американской войны за независимость отдается дань уважения борьбе «молодых свободных штатов», которые впоследствии основали США, но тяжесть рабства в политико-социальной реальности и в самой американской федеральной Конституции обходит молчанием (Блох, 1961, стр. 80). Это молчание тем более странно, что именно в эти годы в республике по ту сторону Атлантики разворачивалась борьба афроамериканцев за окончательную ликвидацию режима превосходства белой расы. Это дело привлекает внимание Пекина Мао Цзэдуна; и может быть интересно сравнить позиции двух совершенно разных личностей. Немецкий философ осуждает чисто «формальный» характер либерального и капиталистического равенства; Лидер коммунистов подчеркивает переплетение социального неравенства с расовым неравенством: среди чернокожих уровень безработицы значительно выше, чем среди белых, они ограничены низшими сегментами рынка труда и вынуждены довольствоваться более низкой заработной платой. Мао не останавливается на этом: он также обращает внимание на расистское насилие, развязанное властями Юга и бандами, которые они терпели или поощряли, и восхваляет «борьбу чернокожего американского народа против расовой дискриминации, за свободу и равные права» (Мао Цзэдун 1963/1998, стр. 377). Блох (1961, стр. 7) упрекает буржуазную революцию в том, что она ограничила «равенство политическим равенством»; Говоря об афроамериканцах, Мао (1963/1998, стр. 377) отмечает, что «большинство из них лишены избирательных прав». Приведенные к статусу товара и лишенные человечности своими угнетателями, колониальные народы на протяжении столетий вели памятные битвы за признание, но у Блоха (1961, стр. 79) мы можем прочитать: «Принцип, согласно которому люди рождаются свободными и равными, уже присутствовал в римском праве; теперь оно должно также присутствовать в реальности». А теперь посмотрим заключение статьи лидера китайских коммунистов, посвященной борьбе афроамериканцев за освобождение: «Злая колониально-империалистическая система развивалась с порабощением и работорговлей черных, и она, безусловно, придет к концу с их полным освобождением» (Мао Цзэдун 1963/1998, с. 379). Как можно видеть, в цитируемых здесь текстах Мао (как и в уже известных текстах Хо Ши Мина) нет ни столь дорогой Делле Вольпе недооценки libertas minor, ни иллюзии, свойственной, в разной степени, Делле Вольпе, Блоху (и Боббио), согласно которой капитализм и либерализм в любом случае гарантировали бы «формальное равенство» или даже «политическое равенство».

7. Хоркхаймер от антиавторитаризма к проколониализму Непонимание и непризнание колониального вопроса достигают своего пика в течении мысли, которое, тем не менее, дает блестящий и проницательный анализ социальных, политических и моральных проблем капиталистического общества. Я имею в виду Франкфуртскую школу. Опубликовав в 1942 году книгу «Авторитарное государство», Хоркхаймер подвел итоги главы истории, которая началась с Октябрьской революции. Суждение осуждения ясно и без нюансов: в России утвердился не социализм, а «государственный капитализм». Конечно, следует признать, что «это увеличивает производство» в необычайной степени, и это приносит большую пользу «отсталым территориям земли», которые могут быстро догнать более развитые страны (Хоркхаймер, 1942, стр. 4, 11 и 22). Можно ли это считать хотя бы положительным результатом? Действительно, Россия, управляемая железной рукой большевиков, достигла таких успехов в промышленном и экономическом развитии, что стала образцом, но кто ощущает ее очарование? Вместо того чтобы в конечном итоге оказаться в условиях советской демократии, группа [Коммунистическая партия] может утвердить себя в качестве власти. Труд, дисциплина и порядок могут спасти республику и ликвидировать революцию. Хотя партия утверждала, что упразднение штатов является частью ее программы, она превратила свою промышленно отсталую родину в тайную модель тех промышленных держав, которые страдали от своего парламентаризма и больше не могли жить без фашизма (Хоркхаймер, 1942, стр. 8). В то время, когда пишутся эти строки, нацистская армия, покорив значительную часть Европы, стоит у ворот Москвы и Ленинграда, всему населению которых грозит смерть от ужасающей военной машины или от беспощадной осады и связанного с ней голода. Какой смысл в таких обстоятельствах ссылаться на «советскую демократию» и даже на идеал или утопию исчезновения государства? Настал момент, когда реализация плана Гитлера, явно направленного на порабощение народов Восточной Европы с целью создания на этом пространстве крупной колониальной империи континентального типа, кажется вполне достижимой. Если, несмотря на колоссальное давление со стороны гигантского военного аппарата, доказавшего свою эффективность и жестокость, Советскому Союзу удалось устоять, то это произошло благодаря форсированному промышленному развитию, на которое обратил внимание сам Хоркхаймер. Однако он не обращает на все это никакого внимания, он считает несущественным, что с одной стороны сталкиваются колониализм и рабство, а с другой — антиколониализм и антирабовладение. По мнению авторитетного представителя «критической теории», наиболее суровый приговор следует вынести скорее стране, вышедшей из Октябрьской революции и находившейся на грани порабощения (после того, как ее население было уничтожено): Наиболее последовательным типом авторитарного государства, освободившегося от всякой зависимости от частного капитала, является интегральный этатизм или государственный социализм [...] В интегральном этатизме социализация декретируется. Частные капиталисты упраздняются [...] Полное этатизм означает не уменьшение, а, наоборот, увеличение энергии, он может жить без расовой ненависти (Хоркхаймер, 1942, стр. 11). И снова проявляется язвительность критической теории: разница между страной, приверженной навязыванию расового государства, нацеленного на истребление и порабощение «низших рас» и уничтожение политических и этнических групп (большевиков и евреев), заклейменных как зачинщики восстания «низших рас», и страной, которая знает, что она является одной из предопределенных жертв такого расового государства, и отчаянно защищается от него, кажется несущественной. Даже обращаясь к прошлому и на уровне философии истории в целом, Хоркхаймер уделяет мало внимания колониальному (и расовому) вопросу: «Революция

«Французская революция был по сути тоталитарным» (Хоркхаймер, 1942, стр. 9). Таким образом, под удар попадает революция, которая на заре современной эпохи в Санто-Доминго стимулировала великое восстание черных рабов, а в Париже подтолкнула Якобинский конвент к принятию указа об отмене рабства в колониях. Неуязвимыми к подозрениям в тоталитаризме или авторитаризме остаются две английские революции XVII века и американская революция XVIII века, которые дали толчок институту рабства и которые, в случае североамериканской республики, привели к первому появлению расового государства (не случайно в первые десятилетия его существования почти всегда управляемого рабовладельцами). Осуждение Французской революции не знает границ: «“Иисус-санкюлот” возвещает о нордическом Христе» (Хоркхаймер, 1942, стр. 10). Фигура, выдвинутая наиболее радикальными течениями Французской революции с целью раз и навсегда разрушить почти естественный барьер, который при Старом режиме разделял народные классы и элиту, уподобляется фигуре, выработанной реакционной культурой, которая достигла своей кульминации в нацизме и стремилась восстановить естественный барьер между народами и «расами», барьер, сметенный эпическим восстанием черных якобинцев Санто-Доминго/Гаити и отменой черного рабства в Париже, санкционированной Робеспьером. После того, как Французская и Октябрьская революции были ликвидированы, остается только преклониться перед мифически преображенным либерализмом, а потому отождествляемым с утверждением и защитой «автономии личности» (Хоркхаймер, 1970, стр. 175). Это преображение затрагивает и фигуру Локка, которого считают поборником принципа, согласно которому все люди будут «свободными, равными и независимыми» (Хоркхаймер, 1967, стр. 30). И снова, словно по волшебству, рабство и защита черного рабства исчезают в руках философа, который является материальным бенефициаром этого института, будучи акционером Королевской африканской компании, то есть компании, которая управляла торговлей человеческим скотом. Учитывая эти предположения, неудивительно, что Хоркхаймер относится к происходившей в его время глобальной антиколониальной революции с невниманием, недоверием и враждебностью. Он рассматривает историю своего времени как контраст между «цивилизованными государствами» и «тоталитарными государствами». Это касается и лет холодной войны: «Я должен сказать, что если бы цивилизованные государства также не тратили огромные суммы на вооружение, мы бы давно оказались под властью этих тоталитарных держав. Если критикуешь, то надо также знать, что те, кого критикуют, порой не могут вести себя иначе» (Хоркхаймер, 1970, стр. 172). На дворе 1970 год: война против Вьетнама разгорелась как никогда, и ее колониальная природа и геноцидные методы, к которым она прибегает, очевидны всем. Однако авторитетнейший представитель критической теории не сомневается: «цивилизованный» Запад должен защищаться от варваров Востока! Даже борьба афроамериканцев против сохраняющегося режима превосходства белой расы на юге США не ставит под сомнение уверенность Хоркхаймера. Да, он ссылается на «нынешнюю сложную ситуацию в расовых отношениях по ту сторону Атлантики», но он подчеркивает «терроризм негритянских активистов против других негров, [который] гораздо сильнее, чем принято считать»; «среднестатистический негр больше боится негров», чем белых (Хоркхаймер 1968а, стр. 138; Хоркхаймер 1970, стр. 178). В целом, мировая антиколониальная революция в лучшем случае бесполезна: «вопрос об американских неграх» можно было бы быстро решить, «если бы не было конфликтов между Востоком и Западом» и конфликтов с «отсталыми частями мира» (Хоркхаймер 1968b, стр. 159). Дискриминация, против которой боролись афроамериканцы, приписывалась холодной войне и самой антиколониальной революции, о чем свидетельствует критическое упоминание «терроризма черных активистов» в США и роли стран третьего мира. На самом деле все произошло с точностью до наоборот. В декабре 1952 года Верховный суд объявил расовую сегрегацию в государственных школах неконституционной, только после того, как получил предупреждение от Генерального прокурора: иное решение привело бы к радикализации «цветных рас» и благоприятствовало бы коммунистическому движению в странах третьего мира и в самих Соединенных Штатах (см. ниже, гл. VI, § 2). Переход от недоверия к враждебности прост:

Наша новейшая критическая теория больше не боролась за революцию, потому что после падения нацизма в западных странах революция привела бы к новому терроризму, к ужасной ситуации. Скорее, речь идет о сохранении того, что имеет позитивную ценность, например, автономии, значимости индивида, его дифференцированной психологии, определенных моментов культуры, не останавливая при этом прогресс (Хоркхаймер, 1970, с. 168-69). В этом заявлении, по-видимому, не делается различия между Западом и Третьим миром, поэтому даже антиколониальная революция, которая тогда происходила во Вьетнаме или одержала победу в Алжире несколькими годами ранее, приравнивается или сравнивается с «новым терроризмом». Более общий характер имеет следующее утверждение: Критическая теория имеет функцию выражения того, что обычно не выражается. Поэтому необходимо подчеркнуть издержки прогресса, опасность того, что в результате этого даже идея автономного субъекта, идея души, в конечном итоге растворится, поскольку она кажется неуместной перед лицом вселенной [...] Теперь мы хотим, чтобы мир был единым, мы хотим, чтобы Третий мир больше не страдал от голода или больше не был вынужден жить на грани голода. Но для достижения этой цели нам придется заплатить цену общества, которое сконфигурировано именно как управляемый мир [...] То, что Маркс представлял себе как социализм, в действительности является управляемым миром (Хоркхаймер 1970, стр. 174-75). Наряду с социализмом и собственно антиколониальной революцией здесь осуждается и экономическое развитие народов, освободившихся или готовящихся освободиться от колониального ига. Перед нами стоит ужасная альтернатива: смириться с массовыми страданиями, царящими за пределами Запада, или окунуться в ужас управляемого мира. И, по крайней мере для критической теории, второй вариант гораздо хуже первого.

8. Имперский универсализм Адорно У Хоркхаймера (и у Теодора В. Адорно) можно обнаружить элемент инволюции. Говоря о «фашизме», в «Диалектике Просвещения» (книге, которую они совместно опубликовали в 1940-х годах) отмечалось, что до того, как распространиться и восторжествовать в самом сердце Европы, «тоталитарный капитализм» и «тоталитарный порядок» затрагивали «только бедных и дикарей» (Хоркхаймер, Адорно, 1944, стр. 62 и 92). Подготовительные этапы фашизма, таким образом, были выявлены в насилии, творимом великими западными державами против колониальных народов, и в насилии, совершаемом в самом сердце капиталистической метрополии против бедных и маргинализированных слоев населения, запертых в своего рода концентрационных лагерях, какими были работные дома. Каким-то образом был сделан намек на то, что нацистско-фашистский режим предпринял первые попытки экспансионизма и колониального господства. Правда, жертвами были «дикари», а не конкретные народы со своей историей и культурой, претендующие на создание независимых национальных государств. И все же осуждение колониализма и признание связи между нацизмом и колониализмом все же имели место. Все бесследно исчезло несколько лет спустя, с началом Холодной войны, когда антиколониальная революция слилась с международным коммунистическим движением и, охватив Ближний Восток, поставила под вопрос политику и даже само государство Израиль. В этот момент полемика против революционной агитации в странах третьего мира стала постоянной и развивалась во имя универсализма. В «Негативной диалектике» Адорно отвергает гегелевскую категорию «духа народа», то есть внимание, уделяемое национальному вопросу, как «реакционное» и регрессивное «по отношению к кантовскому универсализму его периода, ныне зримому человечеству», как затронутое «национализмом» и провинциализмом «в эпоху мировых конфликтов и потенциала всемирной организации мира». Хуже того, это был культ «фетиша», «коллективного субъекта» (нации), в котором «[индивидуальные] субъекты исчезают без следа» (Адорно, 1966, стр. 304-05 и 307). Это была позиция, которая в ретроспективе делегитимировала революцию, продвигаемую и направляемую Алжирским фронтом национального освобождения, народом и страной, несомненно, более провинциальными, более отсталыми и менее космополитичными, чем Франция, против которой они восстали; а также делегитимизировал антиколониальные революции, происходившие под руководством Адорно, начиная с той, которую возглавил Национальный фронт освобождения Вьетнама. В последнем случае отрицательное суждение философа было однозначным и без нюансов: В безопасной Америке мы, как изгнанники, смогли пережить новости из Освенцима; поэтому будет нелегко поверить любому, кто скажет, что война во Вьетнаме не дает им спать по ночам; в частности, любой противник колониальной войны должен знать, что Вьетконг, со своей стороны, применяет пытки на китайский манер (Адорно, 1969, стр. 257). Это заявление было сделано в 1969 году. За год до этого произошла бойня в Милай: бригада под командованием лейтенанта Уильяма Келли не колеблясь убила 347 мирных жителей, в основном стариков, женщин, детей и младенцев. Это стало неопровержимым подтверждением геноцидной практики, в которой была виновна армия, посланная Вашингтоном: даже сегодня, спустя сорок лет после окончания войны, бесчисленное множество вьетнамцев подвергаются пыткам диоксином, который безжалостно распыляют на гражданское население ВВС США. Все это сравнивалось с Освенцимом и сводилось к мелочам; и эта мелочь не мешала Адорно спать по ночам, который на самом деле издевался над теми, кто терял сон из-за нее, а не над... пытками «в китайском стиле», приписываемыми Вьетконгу или, в конечном счете, жертвам! Эта страница не делает чести философу. Но эта страница не является единичным случаем. Даже на уровне исторической реконструкции и философии истории,