Чтение онлайн

Адорно не обращал внимания и не сочувствовал жертвам Запада и его экспансионистского марша: Даже вторжения конкистадоров в древнюю Мексику и Перу, которые там, должно быть, рассматривались как вторжения с другой планеты, внесли кровавый вклад — иррациональным для ацтеков и инков образом — в распространение рационального общества в буржуазном смысле вплоть до концепции единого мира, которая телеологически присуща принципу такого общества (Адорно, 1966, стр. 271). Даже если бы колониальный экспансионизм был объективным и «иррациональным», способствовал бы сближению человечества и созданию в конечном итоге единого мира? Один мир — это «коллективный субъект», в котором отдельные субъекты и даже отдельные народы «исчезают бесследно», если продолжить критику Адорно, адресованную Гегелю. В любом случае, следует задаться вопросом: не создал ли колониальный экспансионизм непреодолимую пропасть между народами, предоставив высшей расе господ право порабощать и массово приносить в жертву недочеловеков и Untermenschen? Если перейти от открытия-завоевания Америки к Французской революции, картина не изменится: Говорят, что именно нищета парижских масс послужила толчком к движению, в то время как в других странах, где она не была столь острой, процесс буржуазной эмансипации прошел без революции и не затронул более или менее абсолютистскую форму господства (Адорно, 1966, стр. 270). В отношении темы наступления современности сравнение между разными странами проводится без учета колониального вопроса. «Более или менее абсолютистская форма господства» осуждается со ссылкой на монархию Бурбонов и якобинство во Франции, но никогда на власть, осуществляемую над чернокожими рабами белыми хозяевами (которые в первые десятилетия существования США регулярно занимали пост президента). Полемически переворачивая великое изречение Гегеля (1969-79, т. 3, стр. 34) о том, что «истина есть целое», Адорно утверждает: «Целое есть ложь» (Minima moralia, § 29). Однако, идеализируя ведущую страну Запада и Запад как таковой, Адорно подтверждает справедливость афоризма, содержащегося в «Феноменологии духа», а не того, который он провозгласил в «Minima Moralia». Гегель (1969-79, т. 12, стр. 113-14) ясно показывает, что в ослаблении социального конфликта по ту сторону Атлантики важную роль сыграл «выход из колонизации». Всеобъемлющий взгляд позволил великому теоретику диалектики уловить связь между свободой белого сообщества, с одной стороны, и полной несвободой туземцев, подвергавшихся беспощадному процессу экспроприации, депортации и истребления, с другой. Именно это ускользает от видения, которое, подчеркивая и абсолютизируя отдельный аспект исследуемой реальности, в конечном итоге теряет из виду ее целостность. И последнее соображение. Ссылка Адорно на Канта далеко не убедительна. Именно «За вечный мир», на который намекает «Негативная диалектика», содержит памятное обличение не только колониального рабства и колониализма как такового, но и «всемирной монархии», синонимичной «бездушному деспотизму», поскольку она основана на угнетении наций и именно по этой причине обречена на провал: «Природа мудро разделяет народы»; «разнообразие языков и религий» предусматривает это; Поэтому попытка объединить мир под знаменем международного деспотизма столкнется с сопротивлением народов и вместо этого приведет к «анархии» (Кант 1795/1900, т. 8, с. 367-69; ср. Лосурдо 2016, гл. I, §§ 6-7). В другом случае, прослеживая в некотором роде историко-философский баланс Французской революции, Кант замечает: если патриотизм рискует скатиться к исключительности и упустить из виду всеобщее, то абстрактная любовь к человечеству «рассеивает свои наклонности из-за своей чрезмерно расширенной всеобщности» и, таким образом, рискует свестись к пустой декламации; тогда речь идет о примирении «мирового патриотизма» (Weltpatriotismus) с «местным патриотизмом» (Localpatriotismus) или с «любовью к своей стране»; Тот, кто является подлинным универсалистом «в своей привязанности к своей стране, должен иметь склонность содействовать благу мира-

целого» (Кант 1793-94/1900, т. 27, с. 673-74). Если присмотреться, Адорно ссылается на философа, который заранее его критиковал и опровергал.

9. Те, кто не хочет говорить о колониализме, должны также молчать о фашизме и капитализме. Два ведущих представителя «критической теории» не ограничились противопоставлением своего имперского универсализма развернувшейся вовсю антиколониальной революции. Давайте прочитаем это красноречивое высказывание 60-х годов: Радость делает людей лучше. Невозможно, чтобы счастливые люди, способные наслаждаться и видеть множество возможностей быть счастливыми, были особенно злыми [...] Говорят, что Кант и Гёте были большими знатоками вина, а это значит, что когда они были одни, их, конечно, не мучила зависть, а вместо этого они имели возможность наслаждаться, что они были богаты опытом (Хоркхаймер 1963, стр. 124). В таком случае ничего хорошего нельзя было ожидать от «отверженных мира сего», дорогих Францу Фанону и антиколониальному движению. Однако именно сам Хоркхаймер (1950, стр. 40) признал, что «промышленники одобрили программу Гитлера». Предположительно «счастливые» люди, возможно, также «большие знатоки вина» (не меньше Канта и Гете), проявили себя «особенно порочными», дав зеленый свет программе войны, колониальной экспансии и уничтожения. И все же рассматриваемый мотив присутствует и у Адорно. Для него также источником зла является «рессентимент» (классов и народов, находящихся в состоянии подчинения), злопамятство, которое «затрагивает всякое счастье, даже свое собственное», и вследствие которого «сытость стала оскорблением a priori, тогда как ее единственная отрицательная сторона должна заключаться в том, что есть люди, которым нечего есть». Эту проблему можно решить «технически», то есть не политическими действиями обездоленных, а благотворным вмешательством классов и стран, обладающих высшей культурой (а также богатством и властью) (Адорно, 1959, стр. 136). В свое время Ницше отрицал какую-либо объективность социального вопроса, считая ее проявлением злопамятства неудачников; два представителя критической теории действуют схожим образом, когда они рассматривают социальный вопрос, актуальный в настоящее время на международном уровне. Тогда становится ясно, что главной целью полемики Адорно является революционная агитация в странах третьего мира: Несомненно, сегодня фашистский идеал легко сливается с национализмом так называемых слаборазвитых стран, которые уже не определяются как таковые, а скорее как развивающиеся страны. Взаимопонимание с теми, кто чувствовал себя ущемленным в империалистической конкуренции и хотел сам участвовать в банкете, выражалось уже во время войны в лозунгах о западных плутократиях и пролетарских нациях. Трудно сказать, привела ли эта тенденция к возникновению и в какой степени она уже привела к типичному для немецкой традиции подводному течению, враждебному цивилизации и Западу, и возникает ли в Германии также конвергенция между фашистским и коммунистическим национализмом (Адорно, 1959, стр. 137). После того, как критическая теория делегитимировала его на психологическом уровне как выражение рессентимента, всегда используя полемику Ницше против социалистического движения, теперь она осуждает антиколониальное и третьемирное движение также на этическом и политическом уровне: то, что способствует агитации, — это не стремление к справедливости в международных отношениях, а скорее стремление лично участвовать в империалистическом банкете. В этих рамках нет места антиколониальной революции: соперники лишь удовлетворены и теперь успокаивают империалистов и потенциальных империалистов, которые становятся все более агрессивными и опасными. Но какие политические реалии имеет в виду Адорно, когда осуждает по сути фашистский характер «национализма так называемых слаборазвитых стран» или «конвергенцию фашистского и коммунистического национализма»? Мы в 1959 году. В это время, чтобы развивать «идеал

Фашистскими» в строгом смысле слова являются только две страны — Португалия и Испания. Ни одна из них не была и не является частью Третьего мира, обе они были колониальными державами и обе чувствовали себя и были неотъемлемой частью Запада: первая была одним из основателей НАТО; второй уже был вовлечён в поход к этой военно-политической организации, к которой он присоединился в 1982 году. Как же тогда объяснить речь Адорно? Тремя годами ранее состоялась колониальная экспедиция Великобритании, Франции и Израиля против Египта Насера, который национализировал Суэцкий канал и, пользуясь поддержкой «социалистического лагеря», призвал арабский мир сбросить колониальное или полуколониальное иго. В тот раз Энтони Иден, премьер-министр Великобритании (которая до того времени контролировала Суэцкий канал) и верный сторонник Империи, заклеймил Насера как «своего рода исламского Муссолини» и «параноика» с «той же ментальной структурой, что и у Гитлера» (Losurdo 2007, Заключение). На этом этапе в идеологии (колониальной) войны и ложного (проколониального) сознания Адорно цифры складываются идеально: национализм, выраженный Египтом, который был «слаборазвитым», но был полон решимости восстановить свой национальный суверенитет и территориальную целостность, носил фашистский характер, а поддержка, которой он пользовался в Москве и Пекине, была подтверждением «сближения фашистского и коммунистического национализма». Самым поразительным в только что рассмотренных утверждениях является тот факт, что они содержатся в эссе, посвященном «переосмыслению прошлого» (Aufarbeitung der Vergangenheit): примириться с нацизмом и ужасом «окончательного решения» означало бы явно дистанцироваться от антиколониальной революции. Такова также ориентация Хоркхаймера, который, как утверждает сегодня один из его хорошо информированных ученых и восторженных поклонников, заслуживает признания за то, что он быстро определил «бесчеловечную сущность антиимпериализма» и линию преемственности (под знаменем «антизападного антиимпериализма»), которая пойдет от Третьего рейха к национальным и революционным движениям Третьего мира и к третьемиризму (Grigat 2015, стр. 120). Хоркхаймер и Адорно исходили из предположения, что признание национальных различий и требование их уважения было бы синонимом «национализма», шовинизма и, возможно, даже расизма, поэтому дискурс о нации следует поместить в неудачную политическую традицию, которая в конечном итоге привела к Третьему рейху. Фактически, главный нацистский теоретик открыто осуждает «энтузиазм по поводу национализма как такового»: будучи однажды обобщенным, «лозунг права народов на самоопределение» служит «всем низшим расовым элементам на земле для того, чтобы требовать для себя свободы», как в его время сделали «негры Гаити и Санто-Доминго» (Розенберг, 1930, стр. 645). Ненависть к национальным революциям колониальных народов звучит здесь громче, чем когда-либо. Особо варварская природа нацизма заключается, помимо прочего, в попытке построить колониальную империю в самом сердце Европы, то есть в заявлении об отказе в праве на самоопределение и автономное национальное существование даже тем народам, которые к тому времени уже добились признания этого права всем международным сообществом. Линия преемственности, художественно подтвержденная Адорно, устраняет возвышенный пафос Запада, который необходимо защищать любой ценой от восстания колониальных и цветных народов, подстрекаемого безумными еврейскими и большевистскими агитаторами, что является путеводной нитью речи Гитлера. Хоркхаймер (1939, стр. 115) является автором великого высказывания: «Тот, кто не хочет говорить о капитализме, должен молчать и о фашизме». Это высказывание, которое, даже в противовес «критической теории», следует переформулировать: «Тот, кто не хочет говорить о колониализме, должен также молчать о капитализме и фашизме». Как мы увидим позже, устранение колониализма также делает невозможным подлинное изучение прошлого

10. Маркузе и трудное повторное открытие «империализма» В отличие от Адорно, Маркузе (1967b, стр. 95) придерживался гегелевского тезиса о том, что истина — это целое. Учитывая это теоретическое предположение, он, обрисовывая картину либерального Запада, не мог игнорировать отношения, которые тот установил со странами третьего мира и с колониальными или бывшими колониальными странами: «Война во Вьетнаме впервые раскрыла природу существующего общества», а именно «его неотъемлемую потребность в экспансии и агрессии»; да, «Вьетнам — это не просто какое-то внешнеполитическое дело, а нечто, тесно связанное с самой сутью системы» (Маркузе, 1967а, стр. 56-7). Помимо «бесчеловечного разрушительного насилия», совершаемого в этой стране (Маркузе 1967b, стр. 94-5), репрессивная природа североамериканской республики (рассматриваемой в целом) раскрывается в обращении с населением колониального происхождения: на Юге «убийства и линчевания негров [участвовавших в борьбе против расовой дискриминации] остаются безнаказанными, даже когда виновные известны» (Маркузе 1967a, стр. 56). Даже при рассмотрении проблемы богатства и бедности нельзя упускать из виду целое: «Победа над дефицитом все еще ограничивается небольшими территориями развитого индустриального общества. Их процветание скрывает Ад внутри и вне их границ, скрывает районы нищеты в капиталистической метрополии и, прежде всего, отчаянную нищету колоний и полуколоний (Маркузе, 1964, стр. 250). Поэтому необходимо восстановить категории, которые обычно удаляются из доминирующей мысли: возмущение по поводу «неоколониальных резни» (Маркузе 1967b, стр. 94) должно подтолкнуть нас положить конец колониализму и «неоколониализму во всех его формах» (Маркузе 1964, стр. 67). Прежде всего: «мир переживает империализм, масштабы и мощь которого не имеют себе равных в истории». Это агрессия, которая угрожает не только малым странам: «перед лицом огромной агрессивной силы позднекапиталистической системы [и Соединенных Штатов в частности] восточный тоталитаризм фактически находится в обороне и действительно защищается отчаянно» (Маркузе 1967а, стр. 161-62 и 112). Даже если ее заново открывать с трудом, среди неопределенностей и колебаний, категория «империализм» имеет тенденцию приводить к кризису категории «тоталитаризм». Маркузе хорошо понимает проблемы, с которыми сталкиваются страны, сбросившие колониальное иго. Они склонны «думать, что для сохранения независимости индустриализация должна быть быстрой» и «уровень производительности» должен быть быстро повышен. Однако «индустриализация в этих отсталых регионах не происходит в вакууме»; «Чтобы трансформироваться в индустриальные общества, слаборазвитые общества должны как можно быстрее освободиться от дотехнологических форм». И вот первые серьезные трудности: «мертвый груз дотехнологических и даже до-«буржуазных» обычаев и условий оказывает сильное сопротивление такому развитию, навязываемому сверху». Ну, «будет ли это сопротивление подавлено либеральными и демократическими методами?» Это было бы нереалистичным ожиданием: Скорее, кажется, что развитие этих стран, навязанное сверху, принесет с собой период тотального управления, более жестокого и жесткого, чем тот, который пережили развитые общества, способные развивать достижения либеральной эпохи. Подводя итог: отсталые регионы, скорее всего, поддадутся либо одной из различных форм неоколониализма, либо более или менее террористической системе первоначального накопления (Маркузе, 1964, стр. 65-6). Советский Союз оказался в положении, не сильно отличающемся от положения новых независимых стран. Мы знаем об опасностях, которые представляла для него «огромная агрессивная сила» капиталистического и империалистического Запада. Как можно устранить эту угрозу? «Благодаря силе тотального администрирования автоматизация может происходить быстрее в советской системе, как только будет достигнут определенный технический уровень» (Маркузе, 1964, стр. 56-7). Что касается новых независимых стран, то и для Советского Союза выбор был между

капитуляция перед колониализмом и империализмом и ускоренное экономическое и технологическое развитие, чего можно было достичь только путем принесения в жертву в большей или меньшей степени требований демократии. Однако Маркузе как будто в страхе отшатнулся от этого вывода, который также вытекает из проведенного им анализа. И не из-за недостатка интеллектуальной смелости, а потому, что он не осознавал в полной мере прогрессивного и освободительного масштаба всемирной антиколониальной революции. Да, он горячо приветствовал национально-освободительную борьбу вьетнамского народа, которому удалось «с помощью примитивного оружия сдержать самую эффективную разрушительную систему всех времен», что представляло собой «новый [и обнадеживающий] факт в мировой истории». В более общем плане «национально-освободительные фронты» могли бы внести ценный вклад в «кризис капиталистической системы». И все же сомнения и сомнения не заставили себя долго ждать. Да, победа вьетнамского сопротивления «была бы чрезвычайно позитивным шагом», но «она все равно не имела бы ничего общего с построением социалистического общества» (Маркузе 1967а, стр. 57, 65 и 73). Верно, что для новых независимых стран быстрое экономическое и технологическое развитие является вопросом жизни и смерти. Однако «мы должны спросить, какие имеются доказательства того, что бывшие колониальные или полуколониальные страны были бы способны принять способ индустриализации, существенно отличающийся» от модели, типичной для «капитализма» и в значительной степени заимствованной у самого Советского Союза (Маркузе, 1964, стр. 65). Философ, который рассуждал таким образом, не был тронут сомнением: преодоление международного разделения труда, при котором горстка стран обладает монополией на технологии и технологически развитую промышленность и, таким образом, осуществляет власть (не только экономическую) над остальным миром, не имеет ничего общего с реализацией «существенно иного способа индустриализации» по сравнению с прошлым? Назвав сохранение дефицита, особенно за пределами «развитого индустриального общества», «адом», Маркузе, по-видимому, считал сокращение этой адской области несущественным. Он привлек внимание к скандальной крайней поляризации между богатством «развитого индустриального общества» и отчаянной нищетой третьего мира, но затем утверждал, что развитие третьего мира не внесло никаких существенных изменений в существующий порядок. Почему сужение социальной поляризации в глобальном масштабе должно быть менее важным, чем сужение социальной поляризации внутри одной страны? Нам на ум приходит общеизвестная ситуация, когда люди не видят леса, потому что деревья загораживают им обзор. Результат оказался парадоксальным: обратив внимание на столкновение антиколониальной революции с колониальной и империалистической реакцией, недовольный недостаточно «иным» и новым характером складывающейся политико-социальной реальности, Маркузе (1967а, с. 70) призвал нас обратить внимание на то, что «мировая система [теперь] едина на жизнь и смерть»!

11. 4 августа «критической теории» и «конкретной утопии» Если Вьетнам стал причиной разногласий между философами «критической теории» и «конкретной утопии» (осуждение США переплеталось и сталкивалось с декларациями поддержки), то единство было восстановлено во время Шестидневной войны (5-10 июня 1967 г.), в которой Израиль одержал победу над Египтом, Сирией и Иорданией. Конечно, единство, о котором мы здесь говорим, далеко не гранитное. Хоркхаймер и Адорно настолько полностью отождествляют себя с Израилем, что даже не удосуживаются защитить его от обвинений в колониализме или империализме, выдвигаемых в его адрес антиколониальными и пропагандистскими движениями третьего мира. Напротив, для двух сторонников «критической теории» речь идет о том, чтобы посадить последнего на скамью подсудимых. Хотя на более непосредственном политическом уровне он занимает позицию, очень похожую на позицию Хоркхаймера и Адорно, с другой стороны, Блох защищает Израиль от обвинений в колониализме или империализме: верно, — утверждает он, — что это страна, пользующаяся поддержкой американского президента, «Джонсона войны во Вьетнаме» (войны колониального и имперского характера); и все же, не следует путать разные вещи. В соответствии со своим стилем мышления философ «конкретной утопии» рисует будущее без теней, характеризующееся не только мирным сосуществованием, но и «симбиозом» между евреями и арабами; Он также заявляет, что не может отождествлять себя с сионизмом и сожалеет, что основание Израиля произошло под знаком Герцля, последователя «национализма» и совсем не склонного к «симбиозу с другими народами, уже проживающими на этой территории». Это объясняет несправедливое отношение нового государства к «арабским беженцам» и «арабскому меньшинству, оставшемуся в Израиле». Все могло бы сложиться совсем иначе, если бы была подтверждена линия и наследие интернационалиста и «социалиста Моисея Гесса», достойного продолжателя великой традиции еврейских пророков. Однако, возрождая славное прошлое, можно надеяться на «новый арабо-еврейский симбиоз» и даже, «в случае необходимости», на симбиоз, который гарантировал бы «автономию Израиля» в рамках «бесконечно большего арабского государственного пространства» (Блох 1967, стр. 421-24). К сожалению, воспоминание о светлом и, возможно, утопическом будущем соответствует, что касается настоящего, совершенно иной ориентации: Блох не ограничивает себя полной идентификацией с Израилем, он не довольствуется полной поддержкой войны против Египта Насера. Он идет дальше: он обвиняет Насера в следовании «нацистской модели», в том, что он вдохновлялся «ненавистью к евреям до окончательного решения»; и все это при соучастии всего арабского мира, откуда исходят «смертельные угрозы» в адрес Израиля. И вот левые, которые каким-то образом поддерживают арабское дело, сами издают «погромные звуки», осознают они это или нет (Блох, 1967, стр. 419-21). Рассуждая таким образом, философ «конкретной утопии» в конечном итоге обвинил антиколониализм и «третий мир» в целом, подобно двум представителям «критической теории». Мы не должны упускать из виду тот факт, что, даже если мы хотим игнорировать палестинскую трагедию, колониализм в те годы был весьма заметен на Ближнем Востоке, даже в его классической форме и с расовыми коннотациями. Чуть более десятилетия назад, в 1956 году, Египет подвергся совместной атаке со стороны Израиля, Великобритании (вовсе не склонной отказываться от империи) и Франции (полностью решившей преподать Насеру урок, чтобы также укрепить свое шаткое господство в Алжире) за национализацию Суэцкого канала. Несмотря на разногласия и соперничество между Вашингтоном и Лондоном, если Черчилль призывал Запад поддержать присутствие Англии в Суэцком канале, «чтобы предотвратить резню белых», то Эйзенхауэр жаловался, что с национализацией Суэцкого канала Насер намеревался «свергнуть белых». Очевидно, что для двух западных государственных деятелей арабы продолжали оставаться частью негроидного населения (Losurdo 2007, chap. VI, § 3). Мы знаем, что пафос расы

белых был далеко не чужаком Гитлеру, хотя Блох не сомневался, что Насера можно отнести к его окружению. В войне 1967 года Маркузе, по-видимому, был наиболее проблемным персонажем. Рекомендованная им позиция «не подразумевает полного принятия ни тезисов Израиля, ни тезисов его противников». С одной стороны: Создание Израиля как автономного государства можно определить как незаконное в той мере, в какой оно произошло благодаря международному соглашению, на чужой территории и без учета местного населения [...] Я признаю, что к изначальной несправедливости Израиль добавил другие. Отношение к арабскому населению в лучшем случае предосудительно, если не хуже. Политика Израиля выявила расистские и националистические черты, которые мы, евреи, должны отвергнуть в первую очередь [...] Третья несправедливость [...] заключается в том факте, который, по моему мнению, неоспорим, что с момента основания государства израильская политика слишком пассивно следовала за американской внешней политикой. Никогда и ни при каких обстоятельствах представители или представитель Израиля в Организации Объединенных Наций не выступали в поддержку освободительной борьбы стран третьего мира против империализма (Маркузе, 1967а, стр. 165). С другой стороны: [Первоначальную] несправедливость нельзя исправить второй несправедливостью. Государство Израиль существует, и необходимо найти общую почву для взаимопонимания с окружающим его враждебным миром [...] Во-вторых, следует также принять во внимание неоднократные попытки Израиля достичь соглашения, которые всегда отвергались представителями арабского мира. И в-третьих, заявления, не общие, а четкие и решительные, со стороны арабских представителей о желании вести войну на уничтожение против Израиля. Похоже, что такой мучительный подсчет правильного и неправильного должен идти рука об руку с сомнениями и неопределенностью. И вместо этого вывод становится безапелляционным: «В этих обстоятельствах превентивная война (например, против Египта, Иордании и Сирии) может и должна быть понята и оправдана» (Маркузе, 1967а, стр. 165-66). Этот вывод полностью основан на предположении о «войне на уничтожение», в которой обвиняются арабские страны. Это предположение, которое имеет под собой ужасную основу для «окончательного решения»; и тем не менее это не только не доказано, но даже его значение не разъяснено точно. В истории «уничтожение» государства или страны — явление нередкое: вспомните Польшу конца XVIII века, разделенную между Россией, Австрией и Пруссией; к государствам или малым государствам, включенным в более высокое государственное образование в процессе национального объединения в Италии и Германии; при роспуске Южной Конфедерации в конце Гражданской войны в США; с распадом Советского Союза в двадцатом веке (или Империи Зла, по словам ее непримиримого врага Рональда Рейгана). Или рассмотрим трансформацию старой Южной Африки, основанной на превосходстве белой расы, в совершенно новую Южную Африку. Во всех этих случаях политическое «уничтожение» государства, каким бы произвольным и несправедливым оно ни было, не влекло за собой физического уничтожения его жителей. Маркузе об этом умалчивает, но его уверенность вскоре оказывается хрупкой: Среди левых [в США] существует очень сильная и вполне понятная тенденция идентифицировать себя с Израилем. С другой стороны, левые, и особенно левые марксисты, не могут притворяться, что игнорируют тот факт, что арабский мир отчасти совпадает с антиимпериалистическим лагерем. Таким образом, в данном случае эмоциональная солидарность и концептуальная солидарность объективно разделены и даже расколоты. Почему «эмоциональная солидарность» преобладает над «концептуальной солидарностью»? По крайней мере, для философа должно произойти обратное. Маркузе (1967а, стр. 164) оправдывает себя, ссылаясь на свое еврейское происхождение: «Вы поймете, как я чувствую солидарность и идентификацию с Израилем по очень личным причинам, и не только личным». Но разве позиция, занятая социал-демократией, не была также подавлена «эмоциональной солидарностью» национальных и этнических связей?

Германия, которая 4 августа 1914 года проголосовала за военные кредиты Германии Вильгельма II? Июнь 1967 года — 4 августа «критической теории» и «конкретной утопии» (а порой и самого Маркузе).

12. '68 и массовое непонимание западного марксизма В 1960–1970-е годы массовое непонимание было характерно для марксистски ориентированных левых в Европе и Соединенных Штатах: крупные демонстрации в поддержку Вьетнама легко переплетались с данью уважения Адорно и Хоркхаймеру, которые клеймили национально-освободительные движения как ретроградные и реакционные и относились к ним отстраненно или (особенно в случае последнего) не преминули поддержать войну, развязанную США в Индокитае. В те годы наряду с Вьетнамом массовой поддержкой пользовался и Китай; Однако мы являемся свидетелями новой комедии ошибок, и не только потому, что, выйдя из многовековой борьбы за национальное и антиколониальное освобождение, Народная Республика стремилась поставить себя во главе национально-освободительных и антиколониальных движений (движений, презираемых «критической теорией»). Есть и другая причина. В 1966 году Мао начал Культурную революцию. В Италии «коммунистическая ежедневная газета» «Манифест» приветствовала ее в своем первом номере (28 апреля 1971 г.) статьей К.С. Кароль выразил удовлетворение тем, что «во время культурной революции партийный и государственный аппарат был значительно сокращен». Это было начало реализации утопии, начавшейся с исчезновения государства! На самом деле Мао публично отрекся от этого идеала всего через несколько лет осуществления власти в национальном масштабе. Неопределенный срок существования «органов нашего государства» теперь был ясен: «Возьмем суды [...] Нам понадобятся суды даже через десять тысяч лет, потому что даже после ликвидации классов противоречия, даже не будучи антагонистическими, продолжали бы существовать при коммунизме и нуждались бы в правовой и государственной системе для регулирования» (Мао 1956/1979, стр. 451). В любом случае, что касается культурной революции, то еще в 1969 году на IX съезде Коммунистической партии Китая Линь Бяо, в то время назначенный преемник Мао Цзэдуна, недвусмысленно разъяснил цели, преследуемые лидерами Пекина: Как подчеркивалось в «Шестнадцати пунктах» [ознаменовавших начало Культурной революции тремя годами ранее]: «Великая пролетарская культурная революция является могучей движущей силой развития общественных производительных сил нашей страны», сельскохозяйственное производство в нашей стране достигало хороших урожаев в течение нескольких лет подряд; наблюдается также активная ситуация в промышленном производстве, науке и технике; энтузиазм широких трудящихся масс по отношению к революции и производству достиг небывалого уровня; Многочисленные заводы, фабрики, шахты и другие предприятия непрерывно бьют рекорды производства, поднимая его на уровень, невиданный ранее в истории, и техническая революция непрерывно развивается [...] «Совершайте революцию и стимулируйте производство» — этот принцип совершенно верен (Линь Бяо, 1969, стр. 61-2). Именно на этом моменте Линь Бяо настаивал со всей решительностью: Мы должны [...] твердо провести революцию и энергично стимулировать производство, выполнить и перевыполнить план развития народного хозяйства. Несомненно, что великая победа Великой пролетарской культурной революции будет и впредь приносить новые скачки вперед на экономическом фронте и в нашем деле социалистического строительства в целом. Неслучайно одним из главных обвинений, выдвинутых против свергнутого президента Китайской Народной Республики Лю Шаоци, была «теория черепашьего шага», то есть непонимание того, что культурная революция, по мнению ее сторонников, невероятно ускорит развитие производительных сил, очень быстро выведя страну на уровень самых передовых капиталистических стран (Линь Бяо, 1969, стр. 64-5 и 48-9). Культурная революция возобновила Большой скачок вперед 1958 года, на который Китай так авантюрно надеялся, благодаря мобилизации и

к массовому энтузиазму в работе и производстве, к сожжению этапов экономического и промышленного развития. Что понимал во всем этом западный марксизм? В Италии те же самые люди, которые с энтузиазмом относились к новому курсу, навязанному Пекином, часто приветствовали книгу, центральный тезис которой гласил: социалистическая революция «подавляет труд». И именно таким образом он отменяет классовое господство. «Подавление труда рабочими и насильственное уничтожение капитала — это, следовательно, одно и то же» (Тронти 1966, стр. 263). В этот момент комедия ошибок достигла своего апогея. Еще в 1937 году в своем эссе «О практике» Мао подчеркивал центральную роль «материальной производительной деятельности» в целях увеличения не только общественного богатства, но и «человеческих знаний». Да, «мелкое производство ограничивало кругозор людей»; В силу этой педагогической функции материальная производительная деятельность не была обречена на исчезновение даже в «бесклассовом обществе» коммунизма (Мао Цзэдун 1937/1969-75, т. 1, с. 313-15). Однако на Западе чествование вождя китайской революции вполне могло сочетаться с ожиданием окончания работы; эссе «О практике» часто цитировалось, но только для обозначения классовой борьбы, исключая как борьбу за производство, так и борьбу за «научный эксперимент». Наряду с главным лозунгом Культурной революции («Соверши революцию и стимулируй производство») западный марксизм также исказил мышление Мао, которому, тем не менее, довольно часто отдавал дань уважения. Более того, лозунг «подавление труда рабочими» фактически порывал с Марксом и намеченным им посткапиталистическим сценарием. Согласно «Манифесту Коммунистической партии», «пролетариат будет использовать свою политическую власть» и свой контроль над средствами производства в первую очередь «для увеличения, с возможно большей быстротой, массы производительных сил» (MEW, 4; 481). Этот общий тезис приобрел особое значение на Востоке. Освободившись от колониального ига, новые независимые страны и народы были заняты укреплением своей независимости в экономическом плане: они больше не желали зависеть от милостыни или произвола своих бывших хозяев; они считали необходимым разрушить монополию, которую имели (и все еще сохраняют, отчасти и в меньшей степени) самые могущественные страны на самые передовые технологии. Мао, который еще в 1949 году предупреждал об опасности того, что Китайская Народная Республика «превратится в американскую колонию» в экономическом плане, был твердо привержен идее устранения двух типов неравенства: того, которое существовало внутри Китая, а также, и, возможно, даже в большей степени, того, которое отделяло Китай от более развитых стран. Преодоление первого противоречия, мощно ускорив развитие производительных сил, облегчило бы и преодоление второго; Таким образом, китайская нация прочно встала бы на ноги, а длительная борьба за признание, вызванная угнетением и унижением со стороны империализма, увенчалась бы полным успехом. Благодаря политической революции, направленной на обеспечение равенства на международном и внутреннем уровне, и одновременно мощному развитию производительных сил, великая азиатская страна стала бы неотразимой моделью для всемирной антиколониальной революции (и для строительства социализма). Ориентация вьетнамских коммунистов не отличалась от этой. В то время как война за независимость и национальное единство была в самом разгаре, тогдашний первый секретарь Трудовой партии Северного Вьетнама заявил, что после завоевания власти самой важной задачей станет «техническая революция». С этого момента «производительные силы стали играть решающую роль»; Поэтому речь шла о принятии глубоких обязательств с целью «достижения более высокой производительности путем стимулирования строительства экономики и развития производства» (Ле Дуан, 1967, стр. 61-3). Из великих потрясений, происходивших в Азии (и в Третьем мире), западный марксизм воспринимал только аспект восстания, восстания против капитализма даже больше, чем против империализма (мало внимания уделялось национально-освободительной борьбе), прежде всего

восстание против власти как таковой. Именно в этом смысле трактовался лозунг («Бунтовать — правильно!»), с помощью которого Мао пытался избавиться от своих противников, все еще занимавших значительные руководящие должности в Коммунистической партии. Если в Китае восстание было призвано дать волю энтузиазму масс в труде и развитии общественного богатства, то на Западе восстание против власти как таковой сделало невозможным построение альтернативного существующему общественного порядка и повлекло за собой сведение марксизма к (бессильной) «критической теории» или, в лучшем случае, к мессианским ожиданиям. В целом анархия в Китае была объективным и непредвиденным результатом культурной революции и была устранена вмешательством армии; Однако на Западе призыв к восстанию (против власти как таковой, в обществе и на рабочем месте) послужил возрождению анархизма также и на теоретическом уровне. Потерпев с трудом поражение от марксизма во времена Второго Интернационала, анархизм пережил громкий реванш в движении 1968 года и в значительных секторах западного марксизма тех лет.

13. Популистский и идеалистический антиколониализм Сартра Даже авторы, искренне преданные борьбе с колониализмом, не смогли противостоять этой тенденции. Возьмите Жан-Поля Сартра. Как ясно показывает центральная глава «Критики диалектического разума», он в конечном итоге сводит различные человеческие конфликты к «нехватке» (raretй), которой приписывается решающая роль: «Нехватка, какую бы форму она ни принимала, доминирует над всеми практиками [...] Во взаимности, измененной нехваткой, то же самое представляется нам как встречный человек в той мере, в какой этот же самый человек представляется нам как радикально Другой (то есть как носитель угрозы смерти для нас)» (Сартр 1960, т. 1, с. 256-57). Результат такого подхода разрушительный. В той мере, в какой оно, по-видимому, определяет борьбу не на жизнь, а на смерть, состояние дефицита в конечном итоге оправдывает самих угнетателей, которые в некотором роде также являются жертвами трагической борьбы за выживание, которая в настоящем фатально навязана и которая в будущем может быть устранена только развитием производительных сил. С другой стороны, угнетенные, по-видимому, движимы в первую очередь или исключительно желанием избежать невыносимых условий жизни; Но поскольку язык, культура, идентичность и национальное достоинство не играют никакой роли, то невозможно понять участие в борьбе против национального угнетения социальных слоев, которые пользуются комфортным уровнем жизни или более или менее большим достатком. На самом деле Сартра опровергает книга («Отверженные земли») теоретика алжирской революции (Фанона), к которой французский философ написал страстное предисловие: На первом этапе национальной борьбы колониализм пытается ослабить национальные притязания, прибегая к экономизму. С первых своих притязаний колониализм симулировал понимание, признавая с показным смирением, что территория страдает от серьезной неразвитости, требующей значительных экономических и социальных усилий (Фанон, 1961, стр. 147). Отрицание «экономизма» по сути является критикой тезиса, выводящего колониальный вопрос исключительно из «бедности». У самого Сартра есть противоречие: если в «Критике диалектического разума» он говорит о «бедности», то в предисловии к «Отверженным на земле» он опирается прежде всего на парадигму признания; «враги рода человеческого» упорно отказывают в этом «расе недочеловеков», каковыми являются алжирцы и колониальные народы в целом (Сартр, 1967, стр. xxii). Как видно, возмущение преступлениями колониализма, сочувствие и солидарность с колониальными народами, борющимися против угнетения, сами по себе еще не гарантируют адекватного понимания национального вопроса. Дело в том, что для Сартра главными героями антиколониальной революции всегда являются «проклятые земли», ведущие отчаянную борьбу за освобождение от колониального господства. Однако нет никаких упоминаний о втором этапе антиколониальной революции, сосредоточенном на экономическом строительстве. Однако Фанон настойчиво настаивает на следующем: чтобы придать конкретность и прочность независимости, достигнутой в результате вооруженной борьбы, новая независимая страна должна выйти из состояния отсталости. Таким образом, преданность работе и производству заменяет мужество в бою; на смену партизану приходит фигура более или менее квалифицированного рабочего. Когда колониальная власть чувствует себя вынужденной капитулировать, она как бы говорит революционерам: «Если вы хотите независимости, берите ее и умирайте»; таким образом, «апофеоз независимости превращается в проклятие независимости». Именно на этот новый вызов, уже не военного характера, мы должны быть в состоянии ответить: «Нам нужны капитал, техники, инженеры, механики и т. д.»; необходимы «грандиозные усилия» целого народа (Фанон 1961, стр. 56 и 58). С одной стороны, каким-то образом предвидится тупиковая ситуация во многих африканских странах, которые не смогли перейти от военной фазы революции к экономической, с другой — поворотный момент, произошедший в антиколониальных революциях, таких как китайская, вьетнамская или алжирская. Мы в 1961 году. В том же самом