Чтение онлайн

8-го числа ноября, после завтрака, думал я: вчера при вечерней заре приказания не отлучаться из квартир сказано не было, так почему же я обязан сидеть дома!

Любопытство видеть, что происходит у дворца, на улицах в городе, не давало, как голод, мне ни на минуту покоя. Решился, надев теплый сюртук (в царствование Екатерины мундиры надевали тогда только, когда кто был наряжен к исправлению должности, например: в караул, дежурить при роте), на голову конфедератку а-ля-Костюшко—конфедератка а-ля-Костюшко на голове русскаго в Петербурге! — шапка, которую в Польше носили в почесть искуснаго, храбраго полководца, который в это время томился еще в сыром и темном каземате Петропавловской крепости. Павел чрез несколько дней освободил генерала Костюшко, но освободил не по уважению невинности его, а потому единственно, что он был заключен в каземат по велению Екатерины.

Также было поступлено и с русскими, бывшими в тюрьмах и под судом по повелению предшественницы Павла многих наградили, в числе сих был казанский губернатор Желтухин, судимый при Екатерине за грабеж и взятки в Казанской губернии. Желтухин освобожден в 1797 г. от суда и пожалован званием сенатора.

Находившийся более 30-ти лет исключенным из военнаго списка генерал-поручик Свиньин также переименован в сенаторы.

Блаженной памяти Петр Сергеевич Свиньин едва, едва умел подписывать свой чин, имя и фамилию.

Я носил конфедератку потому, что все тогда носили конфедератки (армейские—генералитет, штаб и обер-офицеры носили конфедератки, будучи в должности, на службе, в полном мундире), но конфедератка на голове русскаго! По мнению моему ныне (1831—1834 гг.), тогда мне и в мысль этого не приходило, да я и не был способен тогда так мыслить, - есть самая жесткая укоризна русскому: 200 тысяч воинов, вооруженных штыками, посланы под предводительством Алксандра Васильевича Суворова в Польшу....

Суворов, по дымящемуся от крови человеческой пути, вступил в Варшаву; в короткое время с войском его то-же совершилось в Варшаве, что было с Сципионовыми легионами в Капуе. По именным повелениям высылали из Варшавы мужей в Poccию к забытым ими женам их!

Но куда увлекла меня конфедератка а-ля-Костюшко! Надев теплый сюртук и шапочку, — боюсь повторить ея название, оно меня поведет опять не туда, куда я, действительно, 8-го числа ноября 1796 г., пошел, то есть по Невской набережной к Зимнему дворцу. Взойдя у Летняго сада на перекинутый крутою дугою мост через канаву, протекающую из Невы в Мойку, увидел я в довольно не близком от моста разстоянии, близ Мраморнаго дворца, толпу полицейских, служителей и будочников, которые действовали нагло, оскорбительно, причиняя испуг, убыток и вместе со всем тем доставляли забавное зрелище. Полицейские и будочники срывали с проходящих круглыя шляпы, рвали их в куски и кидали на улицу; у фраков, шинелей и сюртуков обрезывали отложные воротники и, изорвавши у проходящаго шляпу, окорнавши фрак, сюртук, шинель, горделиво объявляли потерпевшим обиду и убыток особенное на то повеление.

Мне в ту-же минуту вспомнились слова капрала Синтякова: „отжили мы добрые дни, кому дадут покой"!

В ту-же минуту помыслил я, что когорта, усердно исполнявшая особое веление, приближалась ко мне и была уже в нескольких от меня саженях; вспомнил, что у сюртука моего воротник соболий, тогда купленный за 80 рублей; что красивая, чернаго английскаго казимира, с мушковым околышем а-ля-Костюшко шапка стоила мне 8 рублей, и что воротник и а-ля-Костюшко увеличат рвение и ycepедиe в исполнителях особаго повеления.

Первый дом по набережной стоял Бецкаго (потом принадлежавший жене Рибаса, дочери Бецкаго — побочной, Бецкий не был женат); в нем помещалась типография друга моего и родственника В. А. Плавильщикова. и он сам тут же жил; дверь спасения была близка, я юркнул в сени, захлопнул за собою дверь и побежал на лестницу. Но мне послышалось, что в дверь, крепко захлопнувшуюся, толкали, порывались уже находившиеся в авангарде когорты.

 Я вошел в комнату друга моего, нашед его погруженным в созерцаниях о преобразовании круглой своей шляпы в треугольную! Шило и дратва были вспомогательными eму средствами, и он был уже близко к цели своей. Неожиданное появление мое пред ним живо отразилось на лице его и первое его слово ко мне было: „не в беде ли вы, Александр Михайлович?"

— „Что такое значит, какую беду предполагаешь?" вместо ответа спросил я.

— Как какая беда! Вы в службе не в мундире, a в сюртуке, с отложным воротником! да знаешь ли, любезный друг, сказал В. А. в полголоса и с большим безпокойством: „со вчерашняго дня начали уже за то, что военнослужащий не в мундире, отсылать на заточение в крепость. Видишь, что я сам преобразился в преобразователя—крушлой шляпы в треугольную! Несправедлива пословица: не учась грамоте в попы не ставят! — Посмотри, пожалуй, я геометрии не учен, во всю жизнь мою никогда никакого плана даже и углем на стене не черчивал, а круг преобразил в треугольник, хоть куда преузорочно!"

Но когда я ему наскоро пересказал причину посещения моего, и что мне послышался стук в захлопнувшияся за мною двери, В. А. изменился в лице, взял меня за руку, повел меня в другую комнату и сказал мне:

— Сбрось с себя сюртук, надень шлафор мой и колпак, возьми книгу и сиди, не шевелись, будто читаешь.

Я все по сказанному в минуту выполнил, сюртук и a-ла Костюшко мои В. А. Плавильщиков кинул в шкаф с платьем, в углу стоявший, и, выходя из комнаты, громко позвал Федула.

Федул артельщик, уроженец ярославский, служил у В. А.; о Федуле будет в свою очередь; человек необыкновенный, по приключению, с ним случившемуся, и по характеру заслуживает, чтобы разсказать о нем.

В. А. сказал Федулу: „Посмотри, мне послышалось-стучатся, толкаются в дверь". Федул отправился, по приказанию, посмотреть кто толкал, стучался в дверь.

 Оставим Федула в сенях состязаться с внешними действователями и разскажем о Федуле.

Федул был ростом 2 арш. 9 вершков, волосы на голове русые, бровь черная, голубые светлые глаза, пригожее продолговато-овальное лицо, широкая грудь, стройный стан, словом—настоящий русский, без примеси.

В Ярославской области, что ныне именуется губернией, татарскаго твердаго владычества никогда не было, и настоящия черты лица русскаго, чистая кровь русская сохранились в уроженцах ярославских.

Федул был парень лет 18, как сказывал, когда отец его, казенный крестьянин, привез к знакомому ярославскому богатому купцу и отдал в работники, с платою в год 15 рублей за службу, харч и одежда хозяйския. Два года без малаго Федул жил у купца в работниках и был за послушание, готовность на услугу, за трудолюбие хозяином, хозяйкою и всеми домашними любим. Федул вошел уже у хозяина в доверенность, ему вверялись товары для отвоза в палатку на гостином дворе (хозяин Федулов был фабрикант).

В ноябре месяце, накануне имянин хозяйских, хозяйка наказала Федулу привезть с реки поранее две бочки воды,— „гостей будет много, стряпня большая. Владыко и губернатор обещались пожаловать", прибавила она к приказанию.

Федул, лишь только начало светать, запрег бураго в дровни, поставил сороковую бочку на повозку, отпер ворота, съехал со двора; но как в купеческих домах и до ныне еще (1831—1834 гг.) сохраняется обычай держать ворота на запоре, Федул, заложив возжу за оглоблю, чтобы лошадь не могла побежать, вошел на двор запереть ворота со двора замком, к калитке подвел цепную собаку—в доме все еще спали, вышел в калитку, затворил ее и шел отвернуть возжу от оглобли, чтобы ехать на реку за водою.