Чтение онлайн

В это время видит он, что напротив двора его хозяина, у соседа, через забор перелезали три человека, а трое, стоявшиe несколько поодаль, были навьючены мешками. Это были воры: дожидавшиеся упрекали перелезших в медленности; один из них отвечал на упрек: „да пиво-то, брат, знатное, жаль было расстаться".

— „Обрадовался пиву! видишь, светает. Вон парень-то с бочкою, у соседних ворот, верно нас видит".

На это замечание отозвался голос: „да это Федулка—работник фабрикантов".

Надобно знать приказания,—завет, данные Федулу, когда отец оставил его у купца-фабриканта. Разставаясь, сказал ему:

„Федулушка, Бог благословит тебя, дитятко! живи, друг, смирно, честно, слушайся хозяина, хозяйку и всякаго добраго человека; трудись, работай, вставай рано—на заре, да за дело; чужаго, друг, волоса не тронь; коли что и подымешь, потерянное принеси к хозяину, как он прикажет; что другиe делают—не зарься на них, не твое дело, твой ответ -„видел не видал, слышал не слыхал", целее будешь; наше дело крестьянское, Федулушка,—говорят, для нас и закон не писан."

Федул свято исполнял завет родителя; но в это утро, когда поехал за водою и видел воров, нарушил заповедь.

Возвращаясь с реки с другою уже бочкою воды, бурый поприустал, лениво тянул дровни; на дворе поободняло, и Федул, понукая коня, шедши возле повозки, видел издалека толпу людей у ворот противо-соседняго двора; подъехав ближе, слышал гам, толки, догадки, заключения каким образом, как воры умудрились перелезть чрез высокий забор?

В средине толпы стояли и умствовали хозяин дома, в котором сделалась покража, и полуотрезвившийся блюститель общественнаго спокойствия, тишины и благочиния, квартальный офицер, — стояли, толковали, умствовали, доискивались того, как воры вошли и вышли со двора, хотя средство и неоспоримое доказательство находилось у всех пред глазами: веревка, привязанная или накинутая мертвой петлей на верхушку заборнаго столба и, брошенная в нескольких шагах от ворот на улице, жердь, посредством которой воры накинули на верхушку столба веревку.

Федул, отложив лошадь и поставив к корму в конюшне, поспешил выбежать на улицу послушать, что происходит пред соседними воротами. Подошел к толпе толковавших, удивлявшихся и услышал их недоумения, как воры вошли и вышли! Самолюбие выказать ум свой, похвастать смышленностию в минуту изгладили в памяти его завет родительский: „видел не видал, слышал не слыхал". Федул, протолкавшись в средину толпы, где находились обкраденный купец и безпросыпный страж народнаго спокойствия, назвав соседа по имени и отчеству, сказал:

— „Да как это вы не видите, как они перелезли через забор? Разве не видите веревки, на верхушке заборнаго столба, накинутой мертвой петлей, да вон под забором и жердь лежит, с помощью которой воры на столб накинули веревку".

При сих словах поникшия красныя очи от пьянства квартальнаго надзирателя прояснели, засверкали, как у ястреба, когда он готов схватить когтями своими горлицу. Квартальный тряхнул раза два головой, откашлял несколько раз, чтобы прочистить, сколько ему было возможно, запекшееся от вина горло и с последним „гм" в горле длани блюстителя тишины, спокойствия и порядка производили ужаснейший безпорядок на ланитах Федула.

Прежде нежели успел злополучный Федул, пораженный ударами квартальнаго, перевести дух от испуга, сказать: „помилуйте, ваше благородие! за что, знать не знаю!" кровь лилась у страдальца из носа, рта и ушей. С словомъ Федуловым „знать—не знаю" остервенившийся, разсвирепевший, запыхавшийся от рукопашнаго действия, квартальный заревел хриплосиповатым голосом: „как, мошенник, знать — не знаешь! Вот как мы знать не знаем, так более двух часов здесь толкуем, да никому и в домек не пришло посмотреть на заборный столб, а ты, мошенник, как раз тут! ты знаешь? ты видел? А! что скажешь?"

Федул, оцепеневший от страха, избитый, отвечал: „ваше благородие, знаю, видел".

Квартальный заревел громчей прежняго: „Вяжите ему руки назад, да в полицию", и, оборатясь к купцу—хозяину покраденнаго, сказал: „дело в шляпе, все из-под земли вырою!"

Купец и прочие, в толпе бывшие, изъявили одобрение свое подвигам г-на полицейскаго офицера,—„ну, исполать, ваше благородие! вот как коршун цыпленка от наседки, так вы Федулку-то изволили выхватить!"

Полицейский, утирая отсыревшее лицо свое от сильнаго действия руками, окинув с гордым сознанием прозорливости своей вокруг стоявших людей, пошел с важностию в полицию, а за ним повели со связанными на спине веревкою руками невиннаго Федула.

Как действовали при допросах ярыги и опричные в царствование Грознаго Ивана Васильевича, так и ныне1) действуют ярыги, то есть полицейские!

1) Писано в 1831 году.

При царе Иване IV допрос начинался тем, что допрашиватель ударял в ступень ноги приведеннаго к допросу копьецом, насаженным на трость, и как гвоздем приковывал его к месту; техническое выражениe сего действия означалось словами „обварить". Такой приступ к допросам продолжался в царствования Петра и его преемников престола до царствования Екатерины II; во второй половине XVIII века хотя и написан закон — „без суда никто да не накажется", — но это было только написано, напечатано, оглашено во всей Европе, за деньги, поэтами, учеными, филозофами того века. Тогда же уничтожили тайную канцелярию, адский сигнал к мучениям „слово и дело"—на деле же! пытки, и тайная канцелярия точно также существовали, как и прежде! Под глазами ея в Петербурге—Терский, Шишковский, в Москве—Чередин пытали и мучили.

И ныне (в 1831 году, в наиболее глухих местах нашего отечества) вместо техническаго слова „обварить" некоторые прашиватели употребляют выражения „озадачить, огорошить", почитающие себя просвещеннейшими прочих думали облагородить старинную технику и говорят вместо обварить, озадачить, огорошить—слово „офрапировать".

В царствование Павла, не упомню в 1798 или 1799 году, пред великим постом, в сырную неделю, приехал к фельдмаршалу гр. Салтыкову, главноначальствовавшему тогда в Москве, оглашенный во всей Европе, а может быть и в Америке и в Азии, г. коллежский советник Щекатихин, о котором Авг. Коцебу в сочинении своемъ „L'annee memorable de ma vie" говорит со всею подробностию. Щекатихин был прислан из Петербурга к фельдмаршалу — с именным повелением, в котором было написано: „содействовать и всячески вспомоществовать Щекатихину в открытии и преследовании похитителей из дворца иконы в золотом окладе и серебра" — не помню какого числа фунтов или пудов. Щекатихин предложил фельдмаршалу употребить для поисков в Москве кого-либо из ловких, расторопных служителей полиции, сам же он (Щекатихин) отправился в Ростов на ярмарку, в надежде не успеет ли в Ростове отыскать,

Хватит кого-либо из соучастников в учиненном похищении. Щекатихин не имел никакого сведения, даже подозрения о том, кто были воры, но был уполномочен особым повелением брать и пытать всякаго, кто ему подозрительным покажется. Фельдмаршал должен был согласиться на предложение г. Щекатихина. В 1797—1800 гг. не было начальника, какой бы степени он ни был, не говоря уже о частных людях, который бы ни дрожал от страха, когда входил к нему фельдъегерь с запечатанным кувертом.

Много было случаев, что фельдъегеря, получив изустное веление, отправлялись в местожительство обреченной жертвы, брали несчастнаго и везли в крепость, в ссылку, везли—куда хотели, да куда—хотели!

В 1797—1800 гг. часто случалось, что вызывался дежурный фельдъегерь и получал изустное повеление: „поезжай в такой-то город или село, возьми такого-то и отвези его в крепость, в Сибирь", при чем зачастую не указывалось название места заточения.

Это называлось в фельдъегерском корпусе—экстраординарное особое повеление.

В таком случае выдавались фельдъегерю прогоны и порционныя на пищу деньги до места, где находилось обреченное лицо, а на дальнейшее следование в пути давали отправленному с экстраординарным велением открытый лист во все казначейства государства русскаго—требовать на прогоны и порцию по надобности. Фельдъегерю порционных в пути выдавалось 3 рубля в сутки, прогоны в оба пути туда и обратно на три лошади; в подорожной писали: „таковому отправленному давать по три лошади без малейшаго задержания, везть - куда укажет — безотговорочно".