Чтение онлайн

Между тем пришла весть, что капитан-паша показался в лимане с сильною эскадрою. В то же время приезд курьера из Швеции встревожил двор и столицу. Узнали, что Густав вооружает свой флот, собирает в Финляндии тридцать тысяч войска, которыми хочет сам начальствовать, и поручает командование флотом брату своему, герцогу Зюдерманландскому. Граф Разумовский [111] писал своему правительству о следующем объявлении короля сенату: вооружения и поступки России заставляют его приготовляться к войне, чтобы предупредить удары, которые хотят нанести ему; приказав резиденту своему Нолькену потребовать объяснений от русского правительства, он получил ответы высокомерные, с угрозами и почти предписание обезоружить шведские силы; в таких обстоятельствах честь и безопасность нации требуют немедленного вооружения, чтобы предотвратить угрожающую беду. Его речь, говорят, увлекла всех, даже самых миролюбивых. Сообщая об этом, граф Разумовский прибавлял, что король старается уверить всех, что он действует сообразно видам Франции.

Русские министры говорили мне об этом с неудовольствием и, выражая доверие к нашей политике, дали мне однако понять, что ведь никто не сочтет Густава до такой степени неосторожным, чтобы решиться на такой шаг без поддержки какой-либо из первостепенных держав. Подозрения их еще более возбуждались министрами Пруссии и Англии, которые, притворяясь, громко осуждали действия короля. В таком положении дел, не имея на этот случай инструкций, я должен был отвечать крайне осторожно и уверял министров, что во всяком случае императрица может положиться на дружбу моего короля. Я говорил, что не предполагаю возможности войны что если бы Густав намерен был начать ее, то подождал бы отплытия русского флота, когда море будет для него открыто. Я выразил мысль, что он принял воинственный вид только для того, чтобы, не подвергаясь опасности, оказать услугу Порте, задержав русскую эскадру, назначенную в Архипелаг. Впрочем депеша Симолина, русского резидента в Париже, рассеяла предубеждение против нас: он передавал своему двору довольно резкий разговор Монморена с Сталем (Sta"el), шведским посланником, и таким образом доказал, что король далеко не оправдывал неожиданное вооружение и грозный характер речи Густава III.

Императрица ни как не хотела верить, что государь страны, незначительной по своей силе, по войскам и средствам, мог вооружиться против такой мощной державы, как Россия. Однако, по совету своих министров, Екатерина приказала сосредоточить 26 000 войска около Фридрихсгама и поручила непосредственное начальство над ним графу Мусину-Пушкину [112] , а за ним Михельсону [113] , победителю знаменитого разбойника Пугачева.

К несчастию, трудно было исполнить ее приказание: могли собрать только шесть тысяч человек. В следствие неблагоразумной доверчивости северную часть империи оставили без войск, и князь Потемкин забрал все их к себе. Он более хлопотал о том, чтобы увеличивать свою армию, нежели о том, чтобы приводить ее в действие. Медлительность Потемкина дала возможность капитану-паше вновь появиться в Черном море с сотнею судов больших и малых, впустить четвертую часть своего флота в лиман и усилить очаковский гарнизон 6 000-ми человек. Принц Нассау, никогда не сомневаясь в своем успехе, выступил против турецкого адмирала с 80-тью легкими судами, из которых самые большие были нарядные галеры, служившие императрице для путешествия по Днепру. Я даже не понимаю, каким образом английский инженер Бентам, человек смелый и ловкий, мог вооружить их орудиями значительного калибра. Адмирал Поль Джонс, командуя кораблем и фрегатом, должен был защищать Нассау-Зигена; но за недостатком простора он с трудом поспевал за ним.

Геройский подвиг одного русского офицера Сакена послужил открытием кровавой брани. Он командовал канонирским судном и, следя за турками, был окружен ими. Лишенный средств к спасению и бегству, он написал адмиралу, чтобы тот не беспокоился на его счет, и что ни он, ни экипаж его ни попадут в руки турок. Через несколько минут после того, когда наступили на него три турецких корабля, он взорвал свою лодку и с нею неприятельские корабли. Императрица могла только наградить щедрою пенсиею вдову его.

Со дня на день с нетерпением ожидали мы курьера от Потемкина. Граф Безбородко шутя уверял, что с такими четырьмя головами, как Нассау, Джонс, Суворов и капитан-паша, трудно сомневаться, чтобы скоро не произошло чего нибудь необычайного. В это время я выпросил у императрицы полковничий чин одному французскому артиллеристу Прево (Pr'ev^ot) и отправил его к Нассау-Зигену. Служа в Голландии, он один только действовал с некоторым успехом против пруссаков. Его изобретательность помогла Нассау-Зигену: он сделал фузеи, наполненные составом, жидким и воспламеняющимся, напоминающим греческий огонь; фузеи эти были с отверстиями, заклепанными воском, с проволоками и острыми крючками. Будучи брошены в неприятельский корабль, они цеплялись за снасти и разливали на судно пламя, которое трудно было потушить. Князь де-Линь, скучая своим бездействием, отправился к Румянцеву, которого авангард прогнал довольно значительный турецкий отряд. Съездив с Румянцевым на рекогносцировку Хотина, мой неутомимый друг возвратился в армию Потемкина.

В тогдашней европейской политике господствовали мелочные козни, неизвестность и тьма. Воронцов писал, что лондонский кабинет возбуждает шведского короля к войне, а Монморен этому не верил; Нолькен, шведский министр, все оставался в дружбе со мною, но был откровенен только с англичанами и пруссаками. Боевой огонь должен был рассеять этот туман, закрывавший взоры политиков. Густав прибыл в Финляндию, подошел к русской границе с 30 000 человек, а эскадра его крейсировала в заливе. Датское правительство объявило шведскому королю, что оно останется нейтральным в том только случае, если русские нападут на Густава; если же сам он начнет войну, то и Дания возьмется за оружие. Но нельзя было долее сомневаться на счет намерений шведского короля. Императрица, впервые испуганная, приказала первым гвардейским батальонам каждого полка готовиться к походу. Эти неприятности были несколько рассеяны приездом курьера с известием о победе, одержанной над турками Джонсом и Нассау-Зигеном. Не сообщали еще подробностей, но говорили, что разбиты три турецких корабля. Скоро узнали мы, под каким предлогом Густав III старался скрыть свое явное нападение. С некоторого времени он нарочно все твердил о воинственном настроении России и навел тревогу на всю Швецию; граф Разумовский, чтобы рассеять эту тревогу, представил шведскому правительству официальную ноту, в которой объяснил причины вооружений, предпринимаемых в России. Объяснив настоящую цель их намерением побороть турок в Архипелаге, он напоминал и приводил все доказательства дружелюбного расположения императрицы к Швеции: Россия недавно помогла Финляндии во время неурожая; будучи поставлена в необходимость вооружить флот, она об этом тотчас же известила шведского короля, также как и монархов других держав, состоявших с нею в дружественных отношениях. Разумовский объявил, что так как король, основываясь на ложных слухах, снаряжал свои сухопутные и морские силы, то императрица вынуждена была принять меры для защиты границ своей империи; что между тем как шведское правительство, по-видимому, доверяется слухам, приписывающим государыне враждебные замыслы, она хочет убедить короля, министров и вообще лица, принимающие участие в правлении, и шведский народ, что она к ним дружелюбно расположена. Она надеется доказать им, что никогда не думала нападать на Швецию, что вооружения ее имеют значение оборонительное, и что она только желает сохранить согласие свое с королем. Густав, связанный конституциею, которая не дозволяла ему начать войну без согласия государственных чинов, хотел, нападая, не иметь вида зачинщика; поэтому нота русского министра не только не успокоила, но раздражила его. По его приказанию, церемониймейстер двора объявил Разумовскому, что, употребив выражения: «лица, участвующие в правлении, и шведский народ». министр заговорил языком прежних русских послов, и что выражение это неприлично теперь, потому что правит король один, и конституция изменена. «Следовательно, — говорилось в шведской ноте, — король, — не полагая, чтобы русский министр был уполномочен своей государынею к такому образу действий, не признает более графа Разумовского в качестве посланника и запрещает своим министрам входить в сношение с ним. Только из уважения в его сану он дает ему восемь дней на сборы к отъезду; по истечении этого срока для него приготовлены будут суда, на которых он может отправиться в Россию». Разумовский, достав с трудом копию с этой ноты, отвечал, что относительно своего отъезда он не может исполнить предписаний короля, потому что не смеет оставить своего поста без приказания государыни.

В тот день, когда известие об этом пришло в Петербург, я был в эрмитаже. Императрица с горячностью говорила о выходке Густава и спрашивала моего мнения. «В этом деле, — сказал я, — самое замечательное то, что посол самодержавной государыни оказывает такое внимание к самостоятельной нации, и что ее король этим обижается».

Я однако узнал, что русские упрекали Разумовского в поспешности его в этом деле, потому что ему приказано было представить ноту только в том случае, когда шведское министерство потребует у него объяснений. Он, может быть,, выказал излишнее усердие, но упрек все таки был несправедлив. Будучи свидетелем всех ложных слухов, которые рассевались, чтобы тревожить Швецию, он вынужден был объявить громко не только королю, но и нации и даже всей Европе, что намерения государыни клонились к миру. Теперь однако война со Швециею сделалась неизбежною; только императрица еще сомневалась в этом. Напрасно министры единодушно убеждали ее задержать флот для защиты берегов: уже три русских корабля и три фрегата вышли в море. Они встретились с шведскою флотилиею, которая потребовала у них салюта. Русский адмирал отказал в этом на основании абовского трактата, запрещающего отдавать военные почести вне портов. Но когда шведский адмирал объявил, что герцог Зюдерманландский на своем корабле, то русский адмирал отвечал, «что охотно отдает салют брату короля», и салютовал. Императрица поступила, как требовало ее благоразумие и достоинство, перестала считать барона Нолькена аккредитованным при ней и стала обращаться с ним также, как Густав с Разумовским.

Хотя граф Безбородко и сказал мне, что он ожидает оборонительного союза между Англиею, Пруссиею и Швециею, но прусский и английский министры открыто объявили, что дворы их осуждают поступок шведского короля. Я, не зная в точности, а только угадывая настоящие намерения своего двора, ограничивался мирными уверениями. Наконец буря разразилась. К удивлению Европы, Густав III, который во все правление свое и особенно после того, как усилил свою власть, ослабленную его отцом, показал так много благоразумия, умеренности и великодушия, отправил через курьера и велел передать через секретаря Шлаффа русскому правительству самую грозную, резкую ноту и сделал такие дерзкие и неприличные предложения, что они казались безумными, тем более, что они истекали от главы государства второстепенного и были обращены к такой громадной империи, какова Россия. Конец этого акта так любопытен, что привожу его здесь:

«Вот в каких обстоятельствах король отправился в Финляндию во главе своей армии и требует определенного и решительного ответа, который определит: быть ли миру, или войне. Король предлагает императрице мир на следующих условиях:

1) чтобы граф Разумовский был примерно наказан за все козни, которые он затевал в Швеции, впрочем, безуспешно, и которые нарушали дружбу, доверие и согласие, существовавшие между обеими державами, и чтобы его преемники навсегда отказались вмешиваться во внутренние дела независимого государства;

2) чтобы для вознаграждения короля за расходы и вооружения, вынужденные Россиею, и которые народ шведский оплачивать не обязан, императрица уступила королю и Швеции навсегда часть Финляндии и Карелии, с областью Кексгольмскою, так как они были отданы по Ништадтскому и Абовскому трактатам, и чтобы граница шла на Систербек;

3) чтобы императрица приняла посредничество короля на мир с Оттоманскою Портою и уполномочила его отдать туркам Крым и восстановить границы по трактату 1774 года, или, в случае несогласия Порты восстановить границы так, как они были до войны 1768 года, для обеспечения этих уступок, императрица должна была заблаговременно обезоружить флот свой, отозвать корабли, выступившие в Балтийское море, удалить войска от новой пограничной линии и позволить королю сохранить вооруженное положение свое до заключения мира России с Портою.

Король желает знать: да или нет? и не может принять никаких изменений в этих условиях, не нарушая интересов и достоинства своего народа. Вот что нижеподписавшийся имеет честь объявить, по приказанию короля, господину вице-канцлеру, которого просит представить этот акт наискорейшим образом императрице, чтобы он мог, не медля, передать ответ королю, его государю.

С. Петербург, 1-го июля, 1787 года.

подписано Г. фон Шлафф,

секретарь посольства, единственный чиновник миссии короля при императорском русском дворе».