Записки графа Сегюра о пребывании его в России в царствование Екатерины II. 1785-1789
Шрифт:
Легче понять, чем выразить удивление, произведенное чтением этой странной декларации. Султан едва ли бы послал нечто подобное слабому молдавскому господарю. Императрица, отозвавшись о ней с насмешкой и негодованием, спросила меня: как мне нравится слог ее?
«Мне кажется, государыня, — отвечал я, — что шведский король, очарованный обманчивым сном, вообразил себе, что уже одержал три значительные победы».
«Если бы он в самом деле одержал три значительные победы, — возразила императрица горячо, — если бы даже овладел Петербургом и Москвою, я бы ему показала еще, что может сделать, во главе храброго и преданного народа, решительная женщина на развалинах великой империи».
Разумеется, шведский король, даже в случае успеха, нападая один на Россию, должен был ожидать, что будет подавлен силою мощной монархии. Но, с другой стороны, были для него и благоприятные обстоятельства. Так как, в следствие непостижимой беззаботности русских, он заставал их врасплох, то ему довольно удобно было хоть ненадолго овладеть Петербургом и Лифляндией. Весь этот край был защищен только двумя полками. Предполагаемый 26 000 корпус собственно состоял из 6000 солдат, и со всевозможными усилиями нельзя было удвоить это число менее, чем в две недели. Шведам нужно было смело и быстро идти на удачу; но Густав, решительный на словах, был медлен на деле.
Однако же мы ежеминутно ожидали его прихода. Слышно было, что он заранее пригласил стокгольмских дам на бал в Петергофе и на молебен, который собирался отслужить в петербургском соборе в назначенный им день, в очень скором временя. В столице было смутно, тревожно. Готовились, снаряжали войско и учили новобранцев из слуг и ремесленников, молодых и старых. У меня еще хранится одна карикатура из того времени, на которой представлены смешные, огромные рекруты, обучаемые детьми из корпусов: кадеты становятся на скамьи и на стулья, вытягивают, муштруют этих неотесанных, длиннобородых великанов и вздевают им ружья на плечи. Скоро пришла весть, что король подошел к Нейшлоту и обстреливает форт, и что армия его идет на Фридрихсгам, который не может быть защищен против серьезного нападения. Тогда разнесся слух, что во дворце тревога, что там укладывают все серебро, драгоценности, бриллианты, бумаги из кабинета, что везде подготовлены лошади, и что государыня, испуганная и без средств защиты, уедет ночью в Москву.
В эту критическую минуту затруднительно было положение иностранных министров. Каждый из них держал наготове курьера, боясь еще послать ложное известие, если не исполнятся ожидания; с другой стороны, смешно же было не извещать свое правительство о таком происшествии и ждать для этого, чтобы оно совершилось. Находясь в подобной неизвестности, я отправился в эрмитаж, в надежде, что неосторожное слово или счастливый случай рассеют мои сомнения. Так и случилось. Только что императрица меня увидела, как подозвала к себе. Поговорив сперва о вещах ничтожных, она сказала мне потом: «Дипломаты, вероятно, теряются теперь в предположениях; много слышно толков в городе?»
На этот вопрос я решился ответить несколько резким оборотом мысли, стараясь при том заметить впечатление, какое произведут мои слова: «Разнесся слух, ваше величество, — сказал я, — слух очень важный, очень странный, но передаваемый за верное, что вы в эту или следующую ночь уедете в Москву».
«Что ж, вы поверили, граф?» — сказала императрица с невозмутимым равнодушием.
«Государыня, источник этого слуха дает ему некоторую вероятность; но, зная вас, я сомневаюсь».
«И хорошо делаете, — возразила государыня, — слушайте: я приказала выставить на всех станциях по дороге в Москву по 500 лошадей, чтобы перевести сюда войска, которые я вытребовала: вот из чего вышли эти толки. Я не еду, будьте уверены. Я знаю, что ваши товарищи дипломаты теперь в немалом затруднении и не знают на что решиться, писать им или молчать? Я выведу вас из затруднения: вам дело виднее, чем другим. Пишите же вашему двору, что я остаюсь в столице, и что если я выйду отсюда, так только навстречу королю».
Как бы то ни было, она осталась. Нолькен, шведский министр, получил приказание удалиться; но он отвечал, как Разумовский, что ожидает предписаний короля.
22 июля русский флот встретился и сразился с шведским. Бой был кровавый, каждый из флотов лишился по кораблю и приписывал себе победу. Адмирал Грейг был слегка ранен, но оставался на море, между тем как герцог Зюдерманландский должен был удалиться в шведские порты. Эта битва, под Гохландом, показалась достаточно выгодною русским, так что было отслужено молебствие, на котором и я присутствовал. Густав III, неизвестно почему медливший, потерял, стоя под Фридрихсгамом, три недели драгоценного времени. Великий князь Павел Петрович отправился в Финляндскую армию, стоявшую у Выборга; армия эта, усиленная, уже состояла из 12 000 человек. Великому князю пришлось быть свидетелем только легких сшибок: с обеих сторон много грозили, но мало дрались. Торжеству столицы несколько помешало возвращение в Кронштадта трех военных кораблей, весьма пострадавших.
Монморен писал мне, что король наш решительно осуждает поведение шведского короля. По его мнению, можно было заранее ожидать от него таких действий; известно было, что он как-то публично сказал: «Нужна война, чтобы дать значение царствованию» [114] . Ложные слухи и дурные советы подстрекнули Густава к смелому нападению. Год пред тем он, при посредстве Пруссии и Англии, заключил условие с Портою, в котором ему обещаны были 14 миллионов пиастров субсидий на случай войны. Кроме того его уверили, что неурожай и война с Турциею поставит Россию в невозможность защититься от него. Говорили, что русский флот плохо вооружен, что матросы все новобранцы. Он тем легче верил этим известиям, что им верили везде, даже у нас. Наш двор, не смотря на мои депеши, полагал, что русская армия сильна более по наружности, нежели на самом деле. В своих депешах я старался восстановить истину. Правда, что на севере русские силы были незначительны; но они были размещены по переходам, удобным для вторжения, и потому останавливали Шведов.
114
Pour caract'eriseur un r`egne.
Если шведский король своими угрозами, своим хвастовством и торжествами, обещанными прежде победы, нарушал приличие, то и государыня немного ему уступала и не сохранила того уважения, которым взаимно обязаны коронованные лица. Она приказала сочинить и представить на своем театре шуточную оперу, в которой Густав III был выведен в смешном виде: он явился тут каким-то удальцом, заносчивым владыкою. Этот искатель приключений, по совету злой волшебницы, взял в какой-то старой кладовой вооружение древнего знаменитого великана: огромный шлем его спускался у него до живота, а сапоги хватали до пояса; из этого выходила голова с двумя ногами без туловища. В такой броне он приступает к какой-то ничтожной крепости из которой выходит комендант инвалид с тремя солдатами и своею деревяшкою прогоняет героя-шута [115] .
115
Либретто этой оперы, называвшейся Горе-богатырь Косометович, сочинено было самой императрицей при помощи ее статс-секретаря А. В. Храповицкого, а музыка — придворными музыкантами Мартини и Ванжурой; опера была играна в первый раз на эрмитажном театре, 20 января 1789 года; на публичном театре в Петербурге давать ее не решились, но в Москве позволили поставить, потому что там не было иностранных дипломатов. В пьесе Горе-богатырь осматривает и примеряет шишак Еруслана Лазаревича, меч кладенец Ивана Ахридьича, палицу двенадцатипудовую Петра златых ключей и довольствуется потом доспехами из картузной бумаги и т. п. Вообще, сочиняя своя оперы, Екатерина не раз пользовалась разными мотивами русских народных сказок — и с ними соединяла намеки на современность, l'histoire du temps, как говорила она. При постановке «Горе-богатыря» на эрмитажном театре, Екатерина сказала: «Она бюрлеск; надобно играть живее и развязнее, и в том костюме, как играют «Мельника». (См. Пам. Зап. А. В. Храповицкого, М. 1862 г., стр. 143; здесь несколько заметок о том, как писалась, ставилась и игралась эта опера).
Этот спектакль не позабавил меня, а напротив, опечалил, и императрица, наслушавшись разных неловких и пошлых комплиментов по этому случаю, могла заметить по моему молчанию и виду, что я страдал за великую, благородную государыню [116] .
Вскоре объяснилась причина колебаний Густава. Пользуясь недовольным духом финляндской и даже шведской армии, несколько беспокойных и пылких голов возмутили их: они не хотели идти на войну наступательную и начатую одним королем, без согласия нации. Агитаторы уверили их даже, что казаки, будто бы начавшие боевые стычки, были никто иные, как шведские же солдаты, которых король переодел казаками в платья, взятые из стокгольмского театра. Постоянные сношения между Финляндиею русскою и Финляндиею шведскою усилили доверие к этим внушениям: везде узнали, что на северо-западной границе России мало войска, что в Петербурге все озадачены неожиданною войною; тогда стало ясно, что король — явный зачинщик.
116
Записки Храповицкого обличают неправду слов Сегюра в этом случае: и он не воздержался от комплиментов императрице; вот что пишет Храповицкий: «30 января. С удовольствием отзываться изволила (государыня) о представления «Горе-богатыря» (бывшем накануне); я заявил трусость свою, когда увидел в театре Кобенцеля и Сегюра. — «Нет, им граф А. М. Дмитриев-Мамонов сказал, что спектакли в эрмитаже одинаковы, и они приехать могут; Кобенцель заводил к разным уподоблениям, но я будто не примечал, и когда спрошен был Сегюр, то отвечал искренно: «qui se sent morveux, se mouche, et que c'est bien d'elicat de r'epondre par des plaisanteries `a des manifestes et d'eclarations impertinentes (y кого насморк, тот и сморкается; очень любезно — шутками отвечать на невежливые манифесты и декларации) (См. Зап. Храповицкого, стр. 168).
Напрасно Густав надеялся, что появление его флота у берегов Лифляндии возбудит в этой провинции, некогда шведской, движение в его пользу. Сшибка на море то же была безуспешна для него, и ничто не пробуждало мужественного духа в его войсках. Неудовольствие росло: шведские и финские войска, без всякого распоряжения начальства, отступили на 25 верст за Фридрихсгам. Шведский король, озадаченный, удалился после бесполезной попытки высадиться на финляндском берегу, и с двенадцатью тысячами преданного войска заперся в укрепленном лагере под Кюменгардом, где защищен был озерами, рекою, лесом, морем и флотилиею галер — положение его было недоступное, но довольно странное для короля, который выступил с притязаниями завоевателя. Два письма короля к искреннейшему из его друзей, барону Армфельду, докажут лучше всякого рассказа, как он был уверен в себе, выезжая из Стокгольма, и как приуныл, когда несчастье и беспорядки в армии разочаровали его.
Письмо Густава III к барону Армфельду.
С корабля Амфион, на якоре под Фидельгормерна (Fiedelhormerna)
24 июня, 1788 г.
Наконец мы вышли в море, милый друг, и хоть мы не далеко ушли, но нам нужен только порядочный попутный ветер, чтобы достигнуть Финляндии. Мой выезд великолепен. Я сказал тебе, что буду спокоен и одолею природу, которая брала свое в минуту моего отъезда… И что же, милый друг? Оказалось, что это обойдется еще легче, нежели я думал! Мысль о великом предприятии, которое я затеял, весь этот народ, собравшийся на берег, чтобы проводить меня, и за который я выступал мстителем, уверенность, что я защищу Оттоманскую империю, и что мое имя сделается известным в Азии и Африке, все эти мысли, которые возникли в моем уме, до того овладели моим духом, что я никогда не был так равнодушен при разлуке, как теперь, когда иду на грозящую гибель.