Чтение онлайн

Скоро узнал я через министров и через депеши Герберта подробности этой неожиданной перемены. Султан был прежде расположен к миру, он хотел заняться делами, присутствовал в совете и тормозил ход переговоров. Вдруг великий визирь пробуждает в нем две страсти, непреодолимые для турка: фанатизм, отуманивающий ум, и страх, вовлекающий в погибель. Августа 13, собравши большой совет или мушаверт, султан предписывает членам его хранить тайну и неосторожным угрожает карою. В следствие совещания, в котором рассудок заглушен был гордостью, яростью и невежеством, Булгаков приглашается на конференцию.

Интернунция встревожило это неожиданное приглашение; он спросил о поводе к тому. Ему отвечали, что это до него не касается. «Не забудьте, — сказал Герберт, — что Булгаков представитель союзницы императора, и что интересы обоих монархов одинаковы». «Олсун (пусть так), — отвечал мусульманский чиновник с презрением; — только сам великий визирь может объяснить свои намерения». Тогда интернунций обратился прямо в великому визирю Юссуф-паше и поехал к нему. Но его не приняли и послали к рейсс-еффендию. Шуазель действовал согласно с интернунцием. Они написали в решительных выражениях рейсс-еффендию, который не удостоил их ответом, и им оставалось только протестовать против этих поступков, заявив о том, к каким дурным последствиям они могли повести.

Булгаков один отправился на аудиенцию. Великий визирь, после сильных упреков, предложил ему немедленно согласиться на возвращение Крыма. Для написания ответа ему даже не дали съездить домой, а отвели только в особую комнату. Русский министр, по долгу своему отказавшись исполнить такое несбыточное предложение, хотел удалиться. Но великий визирь напомнил ему, что прошлою зимою он грозил Турции вторжением 60 000 войска, собранного Потемкиным, и объявил, что теперь все трактаты уничтожены, и что султан решился посадить его в Семибашенный замок с лицами его свиты, по его назначению. Булгаков избрал секретаря, трех драгоманов и двух слуг. Остальная свита возвратилась в Перу. Порта назначила пленному министру содержание, офицера для услуг ему, позволила ему взять свои мебели и пожитки и построила ему изящный киоск, чтобы он мог пользоваться воздухом.

Напрасно Шуазель и Герберт вновь протестовали против этого нарушения народного права. Их хлопоты, настояния и угрозы были бесполезны. Булгакова повезли в тюрьму на богато убранном коне, в сопровождении многочисленного отряда солдат.

Вскоре после этого удавили в Родосе старого крымского хана Сагим-Гирея в наказание за его потворство России. Между тем в Константинополе держали брата его Арслана; он был каким-то призраком хана, и, покровительствуя ему, хотели поддержать надежды и храбрость татар.

Турки, не слушая советов нашего посланника, сделали все, что только могло послужить к их осуждению. Их манифест был бессмыслен; вместо того, чтобы выставить основательные опасения, они выставили поводом к войне небывалые предложения со стороны России об уступке ей Тавриды и Бессарабии. Но первая была уже давно укреплена за нею трактатами, а о второй никогда не было речи. Наконец диван, чтобы напасть на Россию еще решительнее, после заключения Булгакова, велел турецкому флоту в лимане захватить русский фрегат Скорый. Этот фрегат, подкрепляемый бригом, отбился от турок, прошел мимо флота, сам нанес вред нескольким турецким судам в, невредимый, вошел в севастопольский порт.

С одной стороны, сбор множества войск, сформированных Россией в течении восьми месяцев, с другой, сила турецкого фанатизма предвещали скорую борьбу и быстрый ход дела. Но случилось не так. Турки потеряли много времени в сборах войск, рассеянных по Малой Азии, а чудак князь Потемкин также медлил идти на них, как спешил их раздражить. Сорок тысяч было послано против закубанских татар и горских народов. Тридцать тысяч защищали Крым. Сорок тысяч расположено было на пространстве от Херсона до Буга. Князь главнокомандующий назначил главною квартирою своею Елисаветград; он дождался резервов, ему назначенных. Наконец Румянцев собрал близ Киева 70 000 человек войска. К удивлению моему, я услышал от императрицы, что во всю зиму армия будет в оборонительном положении по случаю выступления 380 000 турок к Бессарабии.

Великий визирь уже утвердился в Адрианополе. Порта поручила Мансуру призывать к оружию все татарские орды. В таких обстоятельствах Румянцев в Потемкин, забыв свои несогласия, помирились. Князь сделал первый шаг, написал фельдмаршалу, что, как ученик его, просит его советов и приказаний. Императрица обнародовала свой манифест. Он был написан благородно и умеренно; глупость турок сделала составление его очень легким.

Императрица с нетерпением ожидала известий о намерениях Франции. Наконец второго октября приехал из Версаля курьер: он думал найти меня уже в Вене и привез мне приказание возвратиться в Петербург. Можно себе представить, как я был рад, что не уехал и таким образом предугадал мысль моего правительства. Эта поспешность нашего министерства произвела на русский кабинет неожиданное действие. Поверили тому, на что надеялись, а надеялись, что мы станем против турок, которые, пренебрегли нашими советами и послушались Англии. Но, к сожалению, дело было не таково: наше правительство оставалось в нерешимости и предписывало мне молчание, которое должно было иметь вид благоразумия, но на самом деле происходило от слабости. На вопросы я отвечал, что так как курьер выехал в то время, когда король только что узнал о заключении Булгакова, то и Монморен успел послать мне только одно повеление, предписывавшее мне сообщить министрам императрицы, что король был поражен при известии об этом странном поступке и тотчас же послал Шуазелю приказание выхлопотать свободу Булгакову.

Столь холодное сообщение удивило императрицу. Она однако надеялась еще, что козни Англии и Пруссии в Турции, в Голландии и даже в России, с целью уничтожить наше влияние, надоедят нам и побудят нас заключить союз для сопротивления грозной стачке, против нас направленной.

Но так как нельзя же долго говорить с людьми, которые решились молчать, то русские министры перестали вынуждать меня к объяснениям. Поэтому, в течении некоторого времени, я заботился только о том, чтобы поддержать благоволение ко мне императрицы. Чаще, нежели когда нибудь, я был в ее обществе. Она часто приглашала меня к обеду и почти ежедневно дозволяла присутствовать на эрмитажных спектаклях.

Вид этого эрмитажа не совсем соответствовал его названию, потому что при входе в него глаза поражались огромностью его зал и галерей, богатством обстановки, множеством картин великих мастеров и приятным зимним садом, где зелень, цветы и пение птиц, казалось, перенесли итальянскую весну на снежный север. Избранная библиотека доказывала, что пустынник этих мест предпочитает свет философии монашеским испытаниям. Там был и курс истории почти что в лицах, — полнейшее собрание медалей всех народов и веков. В конце дворца находилась красивая театральная зала, в малом виде устроенная на подобие древнего театра в Виченце. Она была полукруглая, без лож, с лестницею скамеек, расположенных амфитеатром.

Два раза в месяц императрица приглашала к спектаклю дипломатический корпус и особ, имевших вход ко двору. В другие дни число зрителей не превышало двенадцати. Обыкновенно тут бывали великий князь с супругою, флигель-адъютант Мамонов, обер-шталмейстер, обер-камергер, граф Строганов, вице-канцлер граф Безбородко, князь Потемкин, его племянница графиня Скавронская, девица Протасова, посланник граф Кобенцель, де-Линь и я. Фитц-Герберт был тогда в отсутствии. Для моих политических отношений это было выгодно, потому что в тогдашних обстоятельствах он был бы мне противником опасным по своему уму, ловкости и расположению, которое снискал у императрицы. Однако я жалел, что его не было, потому что искренно и нежно полюбил его.

Великий князь и жена его редко пользовались дозволением быть в эрмитаже. Еще реже в нем появлялась княгиня Дашкова: ее резкий и надменный нрав удалял ее от государыни. Эта гордая женщина была как бы ошибкою природы: она более походила на мужчину, чем на женщину. Преувеличивая участие свое в восшествии императрицы на престол, она приписывала исключительно себе успех этого дела и хвасталась этим, путешествуя по Европе. В первую пору царствования государыни, в безграничном своем честолюбии она хотела командовать гвардейским полком и, может быть, думала о министерском посте. Но Екатерина II, не желая давать ей власти, как мне говорил Потемкин, встретила насмешкой эти неуместные требования и, назначив ей место, более свойственное ее способностями, сделала ее президентом основанной ею академии [101] .