Чтение онлайн

Итак во всех отношениях намерения государыни могли придать мне надежды и уверенности. Нужно было только получить от двора моего более ясные и положительные повеления, и я наконец дождался их. Курьер привез мне депеши которые крайне меня удивили и лишили всякой надежды. Монморен, вместо того, чтобы поздравлять меня с успехом, упрекал меня в строгих выражениях за то, что я слишком поспешил и зашел так далеко. Это было несправедливо: нисколько не удаляясь от инструкций, я, в силу предписания, только выразил желание сблизить оба кабинета, и не моя была вина, что это предложение, сделанное в то время, когда англичане отваживались на действия самый смелый и опасный, было хорошо принято императрицею, и что она увидела в нем формальное предложение союза. Не позволяя себе решительных действий, я их только ожидал. К тому же, независимо от меня принц Нассау, в тайне уполномоченный, говорил с Потемкиным в том же смысле. Каких еще нужно было доказательств, что я не нарушил наставлений, мне данных? Впрочем все объяснилось. Финансовые затруднения и противодействие парламентов всем мерам, которые предлагало министерство, чтобы выйти из кризиса, — вот что охладило воинственный пыл, на мгновение охвативший наше правительство. Страх победил чувство вражды, и мы согласились на конвенцию с англичанами, в следствие которой мы прекратили наши вооружения. Переговоры о предположении союза четырех держав шли потихоньку только для виду и, разумеется, были совершенно бесполезны для нас.

Граф Воронцов писал государыне из Лондона, что Англия обманула архиепископа тулузского, обещав ему за невмешательство в Голландии не мешать нам действовать в Турции, другими словами: уничтожив наше влияние в Вене, Гаге, Берлине и Петербурге, она дозволяла вам предпринимать бесполезные попытки для защиты турок, которых защитить не было возможности. Грустно было мне узнать об этой слабости нашего правительства и победе наших соперников. Все мои надежды исчезли, и с той поры я увидел ту пропасть, в которую бессильные советы и безграничные страсти должны были вовлечь мое отечество и моего монарха. Я принужден был скрывать эти тяжелые предчувствия и принять на себя спокойный вид, несогласный с моим внутренним состоянием. Однажды, на спектакле в эрмитаже, я во время собрания старался скрыть свою грусть, чтобы не было весело другим, именно министрам прусскому, голландскому, португальскому я даже шведскому. Но когда началось представление, я задумался я предался невольно самым мрачным мыслям. Я был весь погружен в думу, когда вдруг услышал голос под самым ухом. Это был голос императрицы, которая, склонившись ко мне, говорила мне тихо: «Зачем грустить? К чему ведут эти мрачные мысли? Что вы делаете? Подумайте, ведь вам не в чем упрекать себя!»

Умная, любезная и проницательная государыня угадала мои мысли. Впрочем, так как она была также высока умом, как тверда душою, то долго еще думала, что слабость нашего правительства не есть зло неисправимое. Австрийский посланник поддерживал в ней эту мысль. Он получил от своего двора инструкцию всячески мешать сближению Англии с Россиею и ускорить переговоры о союзе четырех держав. Разумеется, надо было полагать, что Иосиф II, действуя таким образом, наверное знал намерения своей сестры и французского короля, своего зятя и союзника… [104]

Печально было положение Франции, когда я получил упрек в поспешности предложений моих о четвертном союзе, который мог бы придать нашему правительству некоторую силу, некоторое влияние за границею и спокойствие у себя, обратив к войне молодые буйные умы, осуждавшие злоупотребления власти и самую власть потому только, что они не имели другого дела и другого противника. Вся Франция взволнована была тайною тревогою. Головам честолюбивым и жаждущим славы нужна была борьба: ловкие министры сумели бы дать им цель иную, чем та, к которой они устремились.

Впрочем наши смуты еще не ослабили в Европе, особенно в России, воспоминания о наших победах и убеждения в нашей силе. Монархи начинали несколько беспокоиться; но народы с радостною надеждою смотрели на страну, где заботились об облегчении их участи. В многих странах дворяне, вспоминая прежнюю силу свою, ослабленную правительствами, с удовольствием смотрели на сопротивление власти и министерству, не предвидя для себя опасности в преобразованиях, и в тайне им сочувствовали. Только одно духовенство страшилось философского движения, противного ему. Но оно так гордилось крепостью своих основ, что совершенно полагалось на их непоколебимость.

Екатерина II, судя по себе о других, видела величие в доброте Людовика XVI. Она надеялась, что король, соединяя твердость с добродетелями, сокрушит препятствия, которыми встретили его любовь к народу и его благие намерения — с одной стороны в малодушных придворных, врагах преобразований, с другой — в парламентах и безмерной горячности нововводителей, которые, вместо того, чтобы поправлять дело, могли все расстроить. Наконец государыня, хотя и удивленная слабостью нашего кабинета, думала, что это временное расстройство, которое не может быть продолжительно. Убежденная в этом, она всячески старалась о заключении союза с нами, Австриею и Испаниею. Таков был ее образ мыслей, к которому прежде наше правительство и не надеялось ее обратить. Когда же мы успели в этом, наш первый министр, к несчастью, располагавший вашею судьбою, почувствовал скорее затруднение, чем удовольствие. Мы предложили заключить этот союз — боясь Англии, и потому теперь неловко и смешно было бы отказываться от него. С другой стороны, страх перед той же Англиею мешал и заключению этого союза, так как за ним, вероятно, последовала бы война, и англичане нарочно исподтишка грозили нам. Бриенн, как все слабые люди, не решаясь ни довести это дело до конца, ни остановить его, выбрал средство самое дурное, именно задумал протянуть переговоры, чтобы выиграть время.

Если бы Монморен не был связан, он действовал бы откровеннее. Но, принужденный следовать чужой системе, он писал мне, что прежде, чем решиться на сближение, нужно было узнать настоящие намерения Екатерины относительно Турции и то, какие границы она полагает своим замыслам. Узнать это мне было не только трудно, но просто невозможно. Императрица на этот счет еще не имела твердых планов. Так как вознаграждения зависят от успеха или неудач, то при начале войны невозможно было знать условия, на которых заключится мир. К тому же — хотя это и странно, но совершенно справедливо — тогда не было даже определенного плана компании. Император убедительно просил Потемкина прислать ему свой, а князь все обещал и не посылал его. В мирное время он замышлял обширнейшие планы завоеваний, а во время войны, казалось, застигнут был врасплох. При ее объявлении он недели две был молчалив, нерешителен, испуган и не знал, как прокормить армию, и какие сделать распоряжения. Когда он наконец успокоился, и приготовления были сделаны, у него не могли добиться сведений для соображения плана компании вместе с Австриею. Согласились только, что русские осадят Очаков, а австрийцы Белград. Таким образом турки имели довольно времени, чтобы укрепиться для защиты. Завладение Крымом было их главною целью, и они приступили к этому, высадив 8000 отборного войска на северо-западной части полуострова, чтобы занять Кинбурн. Суворов командовал русскими; бой был упорный и кровавый; два раза мусульмане наступали и отбивали русских. Суворов, распоряжаясь, как полководец, и сражаясь, как солдат, собрал свои войска. Несмотря на рану, он продолжал битву, решил дело, прогнал турок и, преследуя их, получил еще рану. Потеря турок состояла в 4000 убитыми и множестве пленных; потеря русских была незначительна. Императрица праздновала победу молебствием.

Императрица с неудовольствием встретила известие, что переговоры о союзе четырех держав переносятся в Париж. Граф Кобенцель, по приказанию императора, хлопотал об ускорении дела. Мое положение затруднилось. Русские министры, недовольные моими нерешительными ответами, полагали, что я сам причиною этой медлительности, особенно потому, что я все настаивал, чтобы мне заранее объяснили условия, на которых Россия помирится с турками. Я мог только получить неопределенный ответ, что обстоятельства решат цену вознаграждения. Министры уверяли меня, что и не думают о разрушении Турции, а хотят только твердого мира.

Между тем как наша медлительность возбудила недоверие русского правительства, Пруссия увеличивала это недоверие, распространяя слух о предполагаемом будто бы сближении Франции с Пруссиею. Англичане, с своей стороны, извещали императрицу о содействии, оказываемом туркам французскими офицерами, которые работали в константинопольском арсенале. Потемкин упрекал меня за это. Англия, ободряемая нашею нерешительностью, в довольно сильных выражениях высказала русскому правительству сожаление по случаю предполагаемого союза России с Францией. На это императрица отвечала с достоинством и удивлялась неуместным упрекам. Она считала себя в праве искать себе союзников, где ей нужно. «Я не вмешиваюсь, прибавила она, — в связи лондонского кабинета с Пруссиею и Голландиею. Впрочем я буду поступать так, как другие поступают в отношении ко мне».

Передавая известия об этом Монморену, я настаивал на необходимости принять решительные меры и уверял, что иначе наши враги усилятся, а друзья охладятся. В особенности я требовал точных объяснений по случаю обвинений за наше содействие Туркам. Нужно было воспользоваться предложениями, нам сделанными. До этого времени императрица была умеренна в своих планах; но так как она не была связана союзом с нами, то первая блистательная победа могла подстрекнуть ее честолюбие и возродить ее замыслы о завоевании Константинополя. Находясь в таких обстоятельствах, я рад был отсутствию Фитц-Герберта; его ловкость меня бы гораздо более затруднила, и странная откровенность Фразера, английского поверенного в делах. На вопрос русских дипломатов, почему его кабинет действует так враждебно и возбуждает в Турции и в Швеции ненависть в России, он прямо отвечал: «Что же делать? Нам приказано делать во всем противное желаниям Франции. Она хотела мира между вами и Портою, мы произвели войну; если бы Франция желала войны, мы хлопотали бы о мире».

Императрицу очень позабавило это не дипломатическое объяснение; но прямой англичанин говорил чистую истину. Не смотря на это откровенное призвание, Англия и Пруссия предложили свое посредничество для мирного соглашения. Но императрица встретила его неблагосклонно, так как не считала его искренним.

Я совершенно напрасно хлопотал, стараясь представлять доводы, по которым следовало перевести конференции о союзе в Париж. Не смотря на то, что и Кобенцель поддерживал, меня, императрица приказала Симолину [105] представить нашему министерству неудобство этого перемещения и трату времени, которого оно потребует. Отъезд русского курьера был остановлен на некоторое время по случаю несогласий, возникших в министерстве: Морков и Остерман поссорились и дошли до довольно горячих объяснений. Впрочем медленность была обычным злом у русского кабинета. Граф Кобенцель шесть недель дожидался бумаг, с которыми ему надо было послать курьера к императору. Во время раздела Польши, в министерство Панина, русский посол в Варшаве написал семнадцать нужных депеш, не получив на них ответов.