Чтение онлайн

По распоряжению императрицы выписана была из Франции хорошая труппа актеров. Она представляла соединение достойных талантов: здесь был знаменитый актер Офрен, несколько известных композиторов и виртуозов, сперва Паезиелло, потом Чимароза, Сарти, певец Маркези и госпожа Тоди, которая услаждала пением своим не государыню, не чувствительную к музыке, но князя Потемкина и многих любителей. Екатерина II хотела познакомиться со всем нашим театром; каждый вечер играли какую нибудь пьесу Мольера или Реньяра. Трудно представить — в каком затруднении были наши актеры в начале, будучи принуждены играть на большом театре, в виду великолепного и светлого зала, но почти без зрителей или перед десятью или двенадцатью человеками. Аплодисменты даже всеобщие, были негромки и неободрительны.

Императрица упросила меня прочесть ей трагедию «Кориолан», которую я написал на корабле во время переезда из Америки. Она была так снисходительна к этому произведению, что непременно хотела поставить его на сцену. Как я ни противился этому, она настояла на своем. Я выпросил только, чтобы спектакль был дан перед маленьким кружком императрицы. Это мне было обещано, и «Кориолан» был сыгран два или три раза перед двенадцатью зрителями, между которыми не могло быть недоброжелателей. Одобрение было единогласное, и автор вызван. Однако известно, что при дворе обещания даются легко, но нельзя на них рассчитывать. Меня обманули, но совершенно в тайне. В один из четвергов меня, как и весь дипломатический корпус и двор, приглашаюсь на большой эрмитажный спектакль. Я являюсь; императрица зовет меня к себе и сажает на скамью ниже себя. Подымается занавес, выходят актеры, и, к удивлению моему, я вижу, что дают мою пьесу. Никогда я не бывал в подобном замешательстве: актеры играли отлично, и публика, в след за императрицею, аплодировала усердно. Мне было неловко; я молчал, неподвижный, как статуя, и спустя глаза. Вдруг императрица, сидевшая за мною, берет одною рукою мою правую руку, другою — левую и таким образом заставляет меня самого аплодировать. После этой любезной шутки надобно было придать себе бодрости и, по окончании пьесы, выслушать множество похвал, от которых ради вежливости никто не мог воздержаться. На другой день императрица, смеясь над моею робостью, стала расхваливать мою пьесу. Тогда я счел нужным приняться сам за критику и показать ее недостатки.

«Я вам докажу, — сказала государыня с тою любезностью, которая была так в ней привлекательна, — что вы заслужили эту похвалу если не за прекрасные стихи, которым я плохая ценительница, то по крайней мере по благородству чувств и мыслей. Доказательство на это вот какое: вы знаете, что у меня ухо не создано для поэзии, и однако вот стихи, которые я затвердила». И она мне прочитала следующие:

Ясно, что политические намеки пришлись по вкусу императрицы и, при благосклонности ко мне, возвысили в ее глазах талант поэта-дипломата.

Изредка императрица насмешливою улыбкою спрашивала меня: получил ли я известия из Франции? Наконец, однажды она мне объявила, что прусские войска вступили в Голландию, и, казалось, сильно опасалась, что наши войска не подоспеют во время, чтобы остановить этот поход.

Ее опасения были вполне основательны. После долгих совещаний в совете короля, твердость министров военного и морского, казалось, победили осторожную медлительность архиепископа тулузского, назначенного тогда председателем совета финансов (chef du conseil des finances), и Людовик XVI, по природе храбрый, хоть и миролюбивый, решился содействовать голландцам своею военною силою. Вследствие того он приказал отцу моему (военному министру) принять меры к сосредоточению армии в Живе (Givet) и представить ему смету сумм, нужных для ускорения похода. Это скоро было исполнено. Но напрасно отец мой входил об этом с докладом при каждом собрании совета. Несмотря на содействие маршала де-Кастри, всякий раз откладывали решение, которое должно было дать ход делу. Во Франции и в соседних странах только и говорили тогда, что о движении французской армии, однако в Живе все еще не появлялось знамя ее. Впоследствии слышал я от отца моего анекдот, который может объяснить эту непостижимую медлительность и научить писателей, изображающих мировые события, не зная деятелей их и не видя их за кулисами, — какие ничтожные причины иногда имеют влияние на ход самых важных дел. Де-Бриенн, архиепископ тулузский, не имея достоинств ни почтенного прелата, ни государственного человека, обладал тем легким, тонким и подвижным умом, который всегда дает успех в обществе.

К несчастью, в то время блестящее и избранное Общество, величающееся высшим или лучшим, раздавало известность и значительные места. Оно было так легкомысленно, что не видело существенного за наружностью и не различало интриги от политики, обманывалось призраками и любезность принимало за настоящее достоинство. Архиепископ тулузский в молодости был дружен с Тюрго и некоторыми приверженцами системы экономистов, а потом отличился на провинциальном лангедокском собрании своим красноречием, важностью и умеренностью. В парижских гостиных он отлично говорил об делах с людьми, которые их не понимали, но воображали себя деловыми. Несколько умных женщин, каковы госпожи Тессе, де-Бово, Монтессон составили известность его административным способностям. Друзья Некера противопоставляли его Калонну. В собрании государственных чинов (notables) он снискал одобрение духовенства, поддерживая его привилегии, и некоторое время, сопротивляясь министерству, пользовался доверием нескольких патриотов и даже Лафаета, которого обманывал.

С другой стороны, не смотря на расположение короля к первым министрам и в особенности к духовным в гражданских должностях, он надеялся достигнуть цели через одного приятеля, аббата де-Вермона. Некогда он убедил Шуазеля послать этого аббата в Вену для преподавания французского языка герцогине Марии-Антуанетте. Герцогиня, сделавшись королевою, продолжала оказывать внимание к аббату. Архиепископ воспользовался его положением, и этот верный агент беспрестанно восхвалял его в своих беседах с королевою. Такими то средствами он устранил все препятствия своему честолюбию и вступил в министерство, когда Каллон, побежденный парламентами и нотаблями, увидел, что его волшебный жезл разбит, и удалился. Затруднения, возникающие вместе с войною, казались министру финансов непреодолимыми, и он, не думая об унизительной роли, которую он навязывал нашему двору, стал хлопотать только о том, как бы возможно долее отсрочить и расходы, и войну. Вот странный и даже забавный способ, который он для этого употребил с полным успехом: Людовик XVI, по сочувствию своему к достоинствам и доброте, очень любил министра Мальзерба, тогда призванного в совет. Мальзерб, как большая часть великих людей, имел одну слабость, именно ужасно любил без умолку рассказывать анекдоты, которых знал множество. В своих рассказах он пленял всех умом, добродушием и тонкою насмешливостью. Когда он, бывало, начнет, то его не скоро остановишь, да никто из слушателей и не думал об том. Я уже сказал, что отец мой, ожидая решения и подписи по своему предложению, докладывал об нем в каждом заседании совета; тогда, де-Бриенн ловко подстрекал Мальзерба запросом о каком нибудь давнем происшествия, имевшем сходство с тогдашними, и рассказ начинался. Напрасно маршалы пытались остановить его: король заслушивался. Рассказ длился, время проходило. Было уже поздно, когда начиналось рассмотрение дела, и оно отлагалось до следующего раза. Трудно поверить, что таким образом прошло четыре заседания, то есть две недели. Только что кончили рассуждение о принятии нужных мер, когда узнали о быстром походе герцога Брауншвейгского, об ужасе голландцев, о неудаче князя Сальма, который предводительствовал их войском, и о занятии их городов и контрреволюции, которая передавала республику во власть штатгальтера и Англии. Можно судить — до какой степени неоснователен был страх архиепископа, если вспомнить, что говорил герцог Брауншвейгский почти публично: «Прусский король, — сказал он, — боялся впутаться в войну с Франциею, которая могла бы возбудить против него Австрию, ее союзницу. По этому мне предписана была особенная осторожность. Я послал двух офицеров моего штаба к Живе. Если бы там было войско, я бы остановился. Но так как там не было ни одного знамени, ни одной палатки, то я поспешил походом, и Голландия была занята». Остается только жалеть, что нас вовлекали в такие ошибки. Прелат, бывший причиною нашего унижения, был возведен в сан первого министра, и маршалы, которые стояли за неприкосновенность нашей славы, подали в отставку, не решившись служить под начальством архиепископа. Надо однако сказать правду, что, когда услышали о завоевании Голландии вследствие непростительной медленности с нашей стороны, французская честь проснулась, и во дворце раздались возгласы: «К оружию!» Хотя англичане объявили, что вооружаются за штатгальтера, наши корабли были приготовлены, и Монморен занялся приисканием средств, чтобы мы могли противостоять англо-прусскому союзу. Было еще время, и все могло измениться. Война в это время произвела бы счастливую диверсию, восстановила бы наше влияние и вместе с тем дала бы внешний исход юношеским силам Франции, которые своею живостью подкрепляла волнение умов ее.

Частным образом, через лицо, преданное Франции, узнать я, что императрица более и более недовольна была англичанами. «Невозможно, — говорила она, — чтобы Франция не приняла участия в войне, возбужденной Англиею и Пруссиею. Эти державы произвели смуты в Брабанте и разрыв в Константинополе, чтобы потревожить Австрию и отнять у Людовика XVI ее содействие. Но король может рассеять их козни своею твердостью, и если он не будет возбуждать Россию защитою турок, то может рассчитывать на мою дружбу и на помощь императора и испанского короля».

Но лицо, которому были сказаны эти слова, отвечало, что Франция повредит своим торговым интересам, если допустит разгром Турецкой империи.

«Я и не предполагаю этого, — возразила императрица, — если бы я хотела гибели Турции, то слабая помощь французских судов, артиллеристов и инженеров не помешала бы мне. Впрочем, пусть они остерегаются: стоит мне захотеть, и я тотчас привлеку на свою сторону Англию».

Я передал все это Монморену, равно как и решительные выражения английского поверенного в делах [103] . Он объявил русским министрам, что Англия немедленно начнет войну с Франциею, если эта держава помешает пруссакам в их действиях, и что если императрица поверит нашим клеветам на английского посланника в Константинополе, будет таким образом сближаться с французами, давнишними союзниками турок, и восстановлять против себя Англию, ее двенадцатилетнюю союзницу, то Англия может легко найти в Швеции те торговые выгоды, которых лишится в России. Так как по этому случаю императрица однажды сказала мне, что англичане стоят на своем и уверяют, что они не давали туркам враждебных советов, то я напомнил государыне, что ее же министры в Киеве и Булгаков в Херсоне открывали мне с доказательствами и подробностями замыслы англо-прусских агентов против переговоров Шуазеля и австрийского интернунция в пользу мира.

Я надеялся, что эти известия подстрекнут деятельность вашего министерства. Надежда моя, казалось, сбывалась: оно выходило из апатии. Приехал курьер с давно ожиданными мною инструкциями. В них все еще была какая-то нерешительность и мнительность не соответствовавшая важности обстоятельств. Монморен, напоминая мне давнишние предубеждения императрицы против Франции и всегдашнее расположение к Англии, писал, что он не предполагает, чтобы она хотела войти с нами в тесные сношения; что таким образом честь короля может пострадать, если ему откажут, И тем увеличатся затруднения нашего положения и дерзость ваших врагов. Но, не смотря на это, он предписывал мне ловким образом и, не замешивая еще короля, действовать так, чтобы заключен был против Англии и Пруссии четвертной союз между Россиею, императором, Испаниею и Франциею. Чтобы действовать в смысле этой робкой политики нашего правительства, явно боявшегося зайти слишком далеко, я воспользовался случаем сообщить русскому правительству известия графа Шуазеля, который упрекал турок за их нападения. Я отправился к графу Безбородку, тому из министров императрицы, который более других пользовался ее доверием, я, поговорив с ним о делах константинопольских, о вступлении герцога Брауншвейгского в Голландию и о замешательствах, возбужденных Пруссиею в Брабанте, высказал ему мое собственное мнение, что нужно наконец противодействовать замыслам кабинетов лондонского и берлинского, которые хотят посеять раздор на юге и на севере Европы.

«Ясно, что их действия, — говорил я, — направлены против интересов Франции в Голландии, против Австрии в Нидерландах и против спокойствия императрицы: ее влияние мешает им, и они хотят лишить ее Крыма. Кажется, наступило время нам соединиться и сблизиться, чтобы поддержать спокойствие Европы, которое хотят нарушить эти честолюбивые державы».

«Я согласен с вами, — отвечал министр; — но имеете ли вы основания думать, что ваше правительство того же мнения? Вот что нам нужно знать прежде всего, прежде, чем сообщать что нибудь императрице».

«Депеши, которые я получил, — сказал я, — не заключая в себе ничего положительного, выказывают однако желание короля узнать на этот счет мнения ее величества. Но так как все это еще весьма неопределенно, то, кажется, ради достоинства обоих монархов, это дело надо пока держать в тайне. Поэтому я говорил о нем только с вице-канцлером, а мысли свои сообщил только вам, потому что знаю вашу рассудительность и осторожность и знаю какое доверие оказывает вам императрица».

Хитрость и осторожность не долго удаются с монархами высокого ума, твердыми и решительными. На другой день после моего совещания с министром, когда я был в эрмитаже, императрица отвела меня в сторону, в конец галереи. Глаза ее блистали удовольствием, отражавшимся во всех чертах лица ее. Она сказала мне: