Чтение онлайн

— Может быть, это косвенный упрек с вашей стороны? Неужели вы такая же, как жены некоторых моих маршалов? Они дуются, потому что я не назначил их всех придворными дамами. А я не люблю тех, кто дуется, не люблю сердитых.

— Я не показала этого, государь, потому что могу уверить ваше величество, что не умею сердиться. Жюно передал мне слова, которые вам угодно было сказать ему: о том, что вы не хотите присуждать двойные награды при своем дворе и дворе императрицы и если муж уже принадлежит к военному двору, то жена не может быть придворной дамой.

— А, он сказал вам это! Почему? Стало быть, вы жаловались? Неужели теперь женщины станут честолюбивы? Я не хочу этого. Честолюбивые женщины, если они не королевы (а таких немного), всегда превращаются в интриганок. Помните об этом, госпожа Жюно.

Вскоре он опять подошел ко мне.

— Отвечайте, не сердитесь ли вы, что вас не сделали придворною дамой? Но отвечайте откровенно, если только женщина может быть откровенна.

— Извольте, государь, но вы же не поверите мне.

— Почему это? Говорите, говорите!

— Я не сержусь.

— Почему нет?

— Потому что мой характер противится беспрерывной покорности, а вы, конечно, захотите, чтобы весь этикет почетной службы при императрице исполнялся со строгостью военного устава.

Он рассмеялся.

— Это очень может быть. Однако я доволен вами; вы отвечали мне хорошо, и я это запомню. Да, скажите мне, брат ваш в Париже?

— Да, государь.

— Был ли он в соборе?

— Да, государь.

— С вами?

— Ваше величество знает, что это было невозможно.

— Правда, правда. Бедный Жюно! — сказал он, как бы стараясь прогнать неприятную мысль. — Бедный Жюно! Как он был растроган! Видели вы, как он плакал? Вот добрый друг… И кто сказал бы нам в Тулоне десять лет назад, что для нас настанет такой день, как это второе декабря!

— Может быть, он сам сказал это, государь.

Я напомнила ему о письме Жюно к его отцу, писанном в 1794 году, когда старик упрекал его, что он оставил свой полк и последовал за неизвестным никому генералом. «И кто такой этот генерал Бонапарт?» — писал ему мой будущий свекор. Сын отвечал ему: «Вы спрашиваете, кто этот генерал Бонапарт? Это один из тех людей, на которых так скупа природа и которые являются на земле только раз в веках».

Мой свекор показывал это письмо Первому консулу, когда тот проезжал через Дижон во время похода на Маренго. Император, казалось, был поражен этим воспоминанием.

— Да, правда! — сказал он мне, улыбнулся, потер подбородок и удалился, не сказав более ни слова.

Жюно возвратился однажды домой озабоченный и почти печальный. Он сказал мне, что император хочет оказать ему доверие, за которое, конечно, он очень признателен, но из-за которого и очень взволнован. Речь шла о посольстве в Португалию. Сначала я увидела только блестящую сторону этого поручения и спросила:

— Почему же ты недоволен?

— Потому что я не создан для дипломатии, потому что Ланн, этот добрый, прекрасный человек, сказал мне, что лиссабонский двор — это настоящий ад и что это дурное поручение для меня. Англия там всемогуща; Австрия угрожает повернуться к нам спиной, да и другие державы, а ты знаешь, что я не могу спать в Португалии при звуке пушечных и ружейных выстрелов.

Зная характер Жюно, я не возражала ему; последнее замечание замкнуло мне уста. Я сама при одной мысли оставить Францию приходила в отчаяние и не могла перенести возможности этого. Но речь шла о таком поручении, где Жюно, казалось мне, имел случай доказать свои способности, и я не хотела отвлекать его от того пути, который открывался ему как человеку, известному своим умом и достоинствами. Напротив, я упрашивала его, прежде чем он решится, поразмыслить и, возможно, посоветоваться с одним из наших друзей, человеком высоких достоинств, о котором я говорила еще только мимоходом. Это господин Лажар-Шерваль.

Аббат Лажар, родственник господина Талейрана, самый искренний и близкий друг его в годы юности, которые провели они в семинарии, — один из лучших людей, каких встречала я. У него есть сила в душе и нежность в сердце, он обладает проницательным умом, чрезвычайной пылкостью воображения, и между тем ему семьдесят семь лет. Это олицетворение любезности. Он был несчастлив, как только может быть изгнанник, он испытал все скорби. Я ощущала в отношении него только дочерние чувства, верила ему совершенно, любила и уважала его. Жюно думал так же, и всякий раз, когда в нашей домашней жизни встречался какой-нибудь важный случай, с господином Шервалем советовались.

— Он враг мой, — сказал однажды император Жюно.

— Государь, могу отвечать одно вашему величеству: я не знаю ни одного врага его. Талейран тоже может поручиться вам за Лажара; а, кажется, наше ручательство стоит обвинения министра полиции.

Император ничего не возразил на это, но предубеждение его против Лажара так и не исчезло никогда: оно сопровождало всю его жизнь. Известно, что он был обязан этим Бурьену.

Так вот когда Жюно рассказал ему о миссии в Лиссабоне, господин Лажар согласился с мнением Нарбонна о том, что надобно принять предложение. В этом деле имелось одно неприятное обстоятельство: поступки предшественников. Генерал Ланн досадовал, что его держат в Лиссабоне и хотел возвратиться оттуда. Говорят, что он решился каким бы то ни было способом заставить отозвать себя, и вот что злословие Сен-Жерменского предместья рассказывало о нем и английском после.

Тогда в Лиссабоне послом Англии был сэр Роберт Фицджеральд, секретарь парижского посольства в 1790 году. Обращение его было холодным, но отличалось вежливостью и благородством в самой высокой степени. Его наружность, также приятная, казалась еще разительнее подле леди Роберт Фицджеральд, которая соединяла со своим неприятным обликом такую ненависть к Франции, что часто походила на фурию. Она говорила об императоре не иначе как о разбойнике, достойном сожжения, и разумеется, генерал Ланн, который принимал все слова о Наполеоне близко к сердцу, не любил ни мужа, ни жены, хотя первый выражался очень осторожно. Тем не менее Ланн сердился, и проклятию подверглось все посольство английское, даже лорд Стрэнгфорд, который переводил в это время Камоэнса.

Надобно было знать Ланна, чтобы вполне постигнуть степень ненависти его к Англии. Благородное сердце не могло удержать его чувства, и он выражал их с откровенностью своего характера. Разумеется, при иностранном дворе, где льстивые слова почитаются обязанностью, такой невоздержанный язык должен был показаться странным. Жена Ланна отличалась нежностью, природной искренностью и удивительной красотой. Но это очарование, эта прелесть стали лишь новым недостатком для леди Фицджеральд, и тем деятельнее вела она скрытую войну против нашей партии.

Одним из оскорблений, особенно несносным для генерала Ланна, потому что оно имело вид права, оказалось требование лорда Роберта идти перед ним — в комнатах ли Квелуса [153] или где-нибудь вне дворца; словом, он хотел быть всегда впереди. Генерал Ланн сердился на это преимущество, основанное на старшинстве и, чтобы выйти из затруднительного положения, поступил вот как.

Надобно было ехать ко двору принца-регента (отца дона Педро) во дворец Квелус, расположенный в четырех лье от Лиссабона. В эту резиденцию ездили, как в Мальмезон или Сен-Клу, в коляске, запряженной четверкой лошадей. У английского посла был легкий и быстрый экипаж, который приводил в отчаяние и зависть людей Ланна. Генерал встречал его на дороге, так же как лорд Роберт вечно встречал Ланна у двери апартаментов регента, и это надоело нашему генералу. Однажды он сказал своему кучеру, умному малому, который понимал иногда больше, нежели ему говорили: