Чтение онлайн

Талейран и Фуше — вот прежде английского правительства (потому что я четко различаю Сент-Джеймский кабинет и английский народ) истинные палачи Наполеона! Это отступление здесь на своем месте, потому что во время моего путешествия в Португалию я смогла постичь коварные замыслы одного человека. Это был некто Искьердо, агент Князя мира и поверенный господина Талейрана уже с этого времени. Он начинал нападать на Испанию, несмотря на беспрерывные уверения министра в своей невинности и невмешательстве во все, что делалось на Иберийском полуострове. Виденное и слышанное мной оставило во мне впечатления глубокие и памятные.

Жюно переписывался с императором напрямую. Еще в Париже он получил такой однозначный приказ. Император и доверял людям, управлявшим всею этой огромной машиной, новые колеса которой шли еще не совсем легко, однако выказывал и недоверчивость, поэтому желал для своей пользы иметь доверенных лиц. Хорош ли этот способ действий? Может быть, он был таков некоторое время, но колосс Империи, уже затрудненный в своих движениях чрезмерностью своих размеров, не мог не испытывать новых трудностей при этих умноженных препятствиях. Таково пагубное следствие сношений с предателями, которых заставили предать самих себя! Им не доверяют, зная, на что они способны, но недоверчивость оскорбляет их, потому что человек, даже предатель, никогда не сознается в своем проступке. Извиняя себя в новом предательстве, он защищается и порицает зло, нанесенное ему наказанием за первое преступление. Вот почему видим мы вокруг императора людей, с самого 1804 года возмущенных из-за своих прежних проступков и готовых к новым: для собственного спасения они уже тогда думали о гибели того, кого сами возвысили.

Эта непостижимая ненависть к императору людей, осыпанных его благодеяниями, началась с оскорбленного тщеславия, которое не хотело извинить его недоверчивость никакими объяснениями, как говорили они. Жюно вскоре понял это и объяснил мне.

Я отправилась из Байонны, где провела три дня, и наконец въехала в Испанию. Теперь картины переменятся: лица будут иногда те же, но на другой сцене, в других костюмах, окруженные другими декорациями. Мы увидим влияние Наполеона и на краю Европы; но тогда оно распространялось по всему свету. Он, может статься, более чем Карл V был в состоянии понять, что пиренейская монархия могла принадлежать ему, и искусно убедил в этом окружающих, преданных совсем иной системе, нежели нынешняя.

Достойно размышления, какими средствами император увлекал за собой людей, которые беспокоили его, несмотря на свою привязанность к нему. Он внушал им мысль об ужасающем положении дел, унижении и суевериях, губивших Испанию и Португалию. Могу удостоверить, что такими средствами увлек он, по крайней мере, Жюно к помыслам о господстве и власти над чужеземным народом. Это надобно особо подчеркнуть, потому что сильно ошибется тот, кто подумает, что с 1804 года Наполеон открыто говорил своим генералам, детям революции, о своих властолюбивых намерениях и покорении тех народов, которым хотел он вначале только покровительствовать.

Испания нынешняя и даже Испания 1807 года, когда французские войска проходили через нее к границам Португалии, не похожа на ту Испанию, которую увидела я, когда приехала в это древнее королевство в мае 1805 года.

Я хотела узнать страну, прежде чем буду проезжать ее, и везла для этого из Парижа множество книг, беспрестанно заглядывая в них с самого отъезда и до Ируна, первой испанской деревни. Жюно смеялся надо мной и спрашивал, неужели я в самом деле думаю, что книга, написанная сто лет назад, может быть верным руководством. Я думала почти как он, однако говорила, что все-таки узнаю что-нибудь. Книги не лгали о странных обычаях испанских гостиниц, где были только голые стены и никакой услужливости. В Байонне я узнала, что средства передвижения, которые использовали в 1680 году, когда французы привезли в Байонну прелестную и несчастную дочь Генриетты Английской, оставались таковы же и в 1805 году. Мы договорились с одним жителем Сен-Себастьяна, и он доставил для наших карет целую армию мулов, потому что ездить там можно было только налегке. Правда, можно было иметь пристяжных лошадей, и то для одной кареты, но это стоило безумно дорого.

Нельзя было и думать о таком путешествии с пятью каретами, фурою и множеством ящиков и корзинок, которые мы везли с собой, потому что во время войны с Англией не хотели подвергать наш обоз опасностям морского пути. Хозяин мулов взялся доставить нас в Мадрид за тринадцать дней. Тринадцать дней! При всем желании мы не выиграли бы ни часа времени. Начальник погонщиков, которого привел ко мне переводчик, поглядел на меня, как на сумасшедшую, когда я велела спросить у него, не может ли он в такую прекрасную погоду и по хорошим дорогам выиграть хоть один день против расписания пути. Он даже не понял меня.

В одной из книг сказано, что в Испании упрямее мулов только их погонщики. Я имела много доказательств этого во время предположительных переездов моих по Испании. Я проехала ее вдоль и поперек и возвращалась во Францию тем же путем, следовательно, мне легко было рассмотреть народ, соседний нам, но так мало известный, так дурно понимаемый у нас. Мои мысли об Испании отличаются в некотором отношении от множества мнений, высказанных после нашего путешествия в эту страну, потому что характер жителей переменили события, ниспровергнувшие прежнюю монархию. Кто судил о нем по беглому взгляду, побывав только в провинции, не войдя ни в один дом, тот не мог дать верного понятия о стране. Скажу больше, надобно понимать Испанию, чтобы исследовать ее странные нравы, обычаи, произведенные нуждами и климатом; надобно долго жить в ней. Я видела Испанию в обычное время мира и спокойствия. Тогда ненависть не запирала домов, не стреляла из окон во французов, проходивших по улице, и не подмешивала яду в стакан воды, который подносили тогда от доброго сердца.

Правда, это было, но в какую эпоху? Когда весь народ восстал на защиту своего государства. Если бы императору описали неограниченную привязанность испанского народа к своим королям, если бы ему раскрыли истинный характер жителей этой части полуострова (потому что я нисколько не ставлю Португалию, кроме некоторых исключений, только подтверждающих правило, на одну ступень с Испанией); если бы ему представили эту страну в настоящем ее виде, то избавили бы его от великих ошибок, а Францию — от великих несчастий. Но не будем преждевременно объяснять эпоху, которую представлю я вполне, потому что наблюдала ее пристально и могу основывать свои суждения на достоверных документах. Теперь, мне кажется, любопытно будет изобразить Испанию, какою она была в 1805 году, прежде всех волнений, и какою описывали нам ее Сервантес и Лесаж.

С невольным изумлением видишь на краю Европы народ, который посреди величайших неустройств в нравственном и экономическом управлении своем продолжает путь свой с таким же спокойствием и такими же размеренными шагами, как во времена Карла V, когда он, сильный и могущественный, шагал по всему миру. Народ не переменился. Система наследства оставалась там во всей своей силе: зло наследовало злу, добро — добру. Герцог Инфантадо получил в наследство от своего отца восемь герцогств и двадцать семь титулов, а валенсийский бандерильеро — кинжал и нож от своего. Это был порядок в беспорядке, достойный глубокого изучения. Живя в Испании, я, несмотря на свои двадцать лет, любила наблюдать. Кроме того, со мною был друг, сведения которого оказались драгоценны для моих наблюдений. Как я довольна, что пристально наблюдала, когда через шесть лет опять оказалась в Испании среди всеобщего разгрома, среди пожара в стране, которую зажгли мы своими руками. Я опишу, когда придет время, весь разговор мой с императором в Сен-Клу, поразивший его до такой степени, что он сказал в тот же вечер:

— Госпожа Жюно говорила мне об Испании так странно, что я думал, не бредит ли она. Но очень может быть, что мы сами сумасшедшие.

Это было сказано по возвращении из Байонны в августе 1808 года. Я знала Испанию, какою она была до нашествия, когда к императору еще чувствовали великую привязанность. То, что император видел и чувствовал в 1808 и 1809 годах, нисколько не совпадало с моими словами. Но противоречия тут не было.

Почтовые испанские экипажи описаны столько раз, что я не стану повторять известного. Скажу только, что я приходила в ужас, когда на крутом спуске по краю скалы стометровой высоты погонщик пускал вскачь семерых мулов — хоть и по прекрасной дороге, устланной большими плитами на манер римских дорог, которые также составляют одну из прекрасных достопримечательностей Испании. Известно, что мулы привязаны к карете только простою веревкой, которая прикреплена к шкворню, а не к дышлу (его порой даже и снимают). Пусть же судят об ужасе, какой чувствуешь, видя себя во власти этих капризных и странных животных! Когда я увидела, что карета моей дочери катится с непостижимой быстротой, у меня сжалось сердце, потемнело в глазах, и я вся похолодела и была готова кричать, даже вскрикнула, но умолкла, потому что у меня перехватило дыхание. Когда мы остановились под горою, погонщики почти не запыхались, хоть и бежали за своими глупыми и злыми животными. Они начали смеяться, увидев мое испуганное лицо, и подошли к дверцам кареты, протягивая руки.

— Чего им надобно? — спросила я у своего переводчика.

— Они просят ручку вашего превосходительства, как в Италии, — сказал мне переводчик, — говорят, что хорошо съехали с горы.

Ничего нельзя сравнить с первым взглядом на эту страну, совершенно противоположную нашей обычаями, языком и нравами. Англия, отделенная проливом, отличалась тогда от Франции гораздо меньше, нежели Испания от последней французской деревушки на берегу Бидасои. Я выехала утром из Сен-Жан-де-Люза и ночевала в Ируне, деревушке на другой стороне ручья или, лучше сказать, болота, где находится остров Конференции и где один министр когда-то говорил другому: «Пиренеев больше не существует» [154] . Эти слова, сказанные в 1660 году, должны были дать надежду, что в 1805 году мы увидим, по крайней мере, какие-нибудь сношения между двумя народами; но их не было. Напротив, несмотря на видимый союз, открытый со времен Директории, несмотря на братство, внешне установившееся между двумя народами, я заметила, что они не были друзья на границе. Любопытство, какое возбуждали мы, не имело в себе ничего благосклонного, и я уверена, что на стоянках нас заставляли платить гораздо дороже, нежели какого-нибудь итальянца и, может быть, даже англичанина, хоть он и был еретик.