Чтение онлайн

— Не о путешествии ли вашем говорил он с вами третьего дня, за ужином у Бертье?

— Да, государыня, он говорил мне о моем туалете и обязанностях моих как модной француженки; а вы знаете, что император редко занимается этим.

— И с г-жою *** также он говорил о ее туалете? — спросила императрица, и улыбка ее явно выражала плохо скрываемую досаду.

— Нет, государыня, он сказал ей, сколько могу припомнить, что вечером не следует есть оливки.

— А, а!.. Но если уж он давал ей советы, так должен был сказать, что с таким длинным носом смешно корчить из себя Роксолану.

Я смутилась от этих слов и не ответила ничего. Императрица встала с козетки, на которой сидела, и подошла к камину, вроде как погреть ноги, но на самом деле для того, чтобы раскрыть том романа «Герцогиня де Лавальер» госпожи Жанлис, который вышел за несколько недель перед тем и был в страшной моде.

— Вот книга! — сказала Жозефина, отбрасывая ее с досадой. — Она кружит головы всем молодым женщинам, худым и белокурым. Они все почитают себя фаворитками. Но это скоро кончится. Кстати, знаете ли вы, госпожа Жюно, что вас хотели поссорить со мной несколько лет назад, когда я ездила в Пломбьер? Но я могу отдать вам справедливость, бедняжке!

Я знала очень хорошо, как это понимать: императрица не могла не отдать мне справедливости, потому что я была совершенно невинна перед ней; но она не сделала этого, самые ничтожные сплетни служили основой для ее суждений. Только почтение зажимало мне уста, но бесполезность ответа угнетала меня больше всего. Что касается императрицы, ясно было, что она многое угадала, но знала немного и рассчитывала больше узнать от меня о вечере третьего дня.

— Как вам кажется г-жа ***?

— Она прелестна, государыня.

— Правда?

— Да, государыня, она мила и кажется мне прекрасной и очень модной женщиной.

Начиная свою дипломатическую карьеру, я выбрала самую дурную дорогу. Императрица, обычно кроткая и добрая, взглянула на меня с таким гневом, что это привело бы в волнение сердце менее твердое, чем мое. Но я решилась раз и навсегда быть независимою при дворе.

— Неужели вы не заметили, — сказала мне императрица после минутного молчания, — что Мюрат волочится за ней?

Я не хотела попасть в силки этих коварных вопросов; сверх того, будучи подругой г-жи ***, я могла свободно сказать, что не видала того, о чем меня спрашивали. Я так и сделала.

— Как?! — вскричала Жозефина. — Вы не видели этого тогда вечером, за ужином! Когда император отошел от вас обеих, Мюрат облокотился на спинку стула г-жи *** и говорил с нею по крайней мере четверть часа.

— Ваше величество позволит мне заметить, что при шуме, который устраивают пятьсот человек, перемещаясь вокруг меня, трудно было услышать, что говорилось подле; а я не хотела подслушивать, это не в моих привычках.

Я чувствовала себя оскорбленною. Принц Мюрат в самом деле подходил и, повиснув на спинке стула г-жи ***, рассказывал ей то же, что говорил всем молодым и хорошеньким женщинам. Он, конечно, желал бы сделать этот разговор посерьезнее, но видел невнимание и не думал сражаться с ним, потому что подозревал настоящую его причину.

Жизнь императрицы была отравлена теми донесениями, какие делали ей каждый день многие женщины, не только прислуга, но и почтенные дамы, которые сохраняли, по крайней мере, наружность порядочных женщин. Некоторые из них были настоящие ехидны. Я укажу на эти лица. Пусть свет отдаст должное тем, кто не прощает успеха, роется в вашей жизни, стараясь обнаружить какую-нибудь старую ошибку, а потом безжалостно преследует вас своим порицанием. Но у императрицы была потребность слушать этих женщин. У нее оставалось много праздных часов, и ложные или справедливые рассказы этих женщин обо всех, принадлежавших ко двору, заполняли дневник, который она составляла. Представляя его самому императору, она внушала ему самые нелепые представления о домашней жизни людей, окружавших его. Помню, что в 1807 году я обличила нарекание, взведенное на домашнюю жизнь Дюрока. По счастью, я знала его очень хорошо и на аудиенции, которой добилась у императора по возвращении его из Байонны, была счастлива открыть Бонапарту истинное положение дел.

Императрица Жозефина увидела наконец, что я не знаю ничего или ничего не хочу сказать. Было одиннадцать часов, а она еще не одевалась. Я вышла и прошлась с визитами по комнатам придворных дам в ожидании, пока соберутся завтракать в небольшой гостиной в конце левого павильона. Мне ужасно хотелось смеяться, когда я находила «Госпожу де Лавальер» решительно на всех ночных столиках. Я вошла к г-же ***: у нее тоже была эта книга. Это желание видеть в романе нынешний императорский двор с его прекрасной и реальной славой напомнило мне гнев императора, когда за несколько лет до того он прочитал дурной памфлет «Две недели Великого Александра», где его сравнивали с Людовиком XIV, особенно потому, что будто он давал много денег своим любовницам.

Мы могли судить тогда об особенной любезности некоторых португальцев. Граф Араухо, португальский посол в Берлине, был отозван, чтобы занять в Лиссабоне важную должность министра иностранных дел. Он почти всю свою жизнь провел вне Португалии и потому-то, может быть, был так любезен. По-французски граф говорил с большой легкостью, итальянский и английский языки тоже были ему хорошо знакомы, и он отлично знал литературу всех этих трех стран. Я очень любила господина Араухо. Я сравнивала его с господином Лимой, португальским посланником в Париже, и видела в этом последнем хвастовство, глупую лживость, самоуверенность дурного тона, вечные рассказы о закулисных успехах его в обществе — это казалось мне почти несносно. Другие смеялись над его дурачествами, а я сердилась. Терпимость, с какою глядели на манеры господина Лимы, производила невыгодное действие в Португалии, куда он писал своим сестрам, величайшим лицемеркам и ханжам при лиссабонском дворе. Господин Араухо слушал своего коллегу не иначе как с улыбкой, но такой улыбкой, которая могла бы остановить рассказчика более деликатного, чем господин Лима. «Но что прикажете делать с людьми, у которых десять ушей, чтобы слушать зло, и нет ни одного для добра», — сказал мне однажды господин Араухо.

Графу Араухо было в это время лишь пятьдесят. Он не отличался красотой, но лицо его было живым, добрым и привлекательным. Обращение его выдавало человека благородного, привыкшего быть достойным представителем своего государства. Жизнь посла вообще придает человеку вид и обращение совершенно особенные. Когда он избран дурно, он всегда остается только изнанкой костюма, но когда имеются способности и привлекательность, человек бывает таков, как сказала я о графе Араухо: мил, приятен и благороден.

Он уехал из Парижа прежде нас несколькими неделями. Во время путешествия с ним случился эпизод в стиле Жиля Блаза: на него напали разбойники, ограбили его и оскорбили. Остановив карету, разбойники грубо вытащили его и спрашивали, где у него деньги. У Араухо имелся секретарь, бесчестный трус. Когда разбойники вытащили его вместе с хозяином из кареты, то бросили беднягу в ров, и он оставался там, носом в земле, в полумертвом от страха состоянии. Араухо, напротив, был так спокоен, как только можно быть в подобном положении, и думал только, как бы ему спасти часы, посланные госпожой Талейран герцогине Осуна, и другой тоже дорогой подарок — маркизе Аризе, матери герцога Бервика. Часы были из голубой эмали, с бриллиантовой стрелкой, а двенадцать часов означались двенадцатью большими бриллиантами. Другая драгоценность — это цепь из жемчуга и бриллиантов, оправленных знаменитым Фонсье; это произведение не имело бы цены в Мадриде, где все драгоценные камни оправлены очень дурно.

Часы граф тут же засунул в сапог, а цепь — в такое место, где разбойники нашли бы ее, только раздев его. Но они хотели только денег. Ограбили кареты свиты, разбили все ящики министра, но не нашли того, что искали, — им попался только мешок с деньгами, взятый в дорогу. Они схватились за ножи и начали угрожать графу, который припрятал, как я уже сказала, часы и цепь, и, возмущенный, гнал грабителей прочь, говоря что они мошенники и он отправит их на виселицу. Это было не совсем прилично в его положении; но надобно было, говорил он мне, внушить им уважение таким поведением.