Чтение онлайн

Утром девятого дня Шапатт и я долго глядели друг на друга, думая, что мы бредим, и, наконец, захохотали… Вся огромность моя исчезла.

— Ах, боже мой! Что же с ним сделалось? — сказала я, наконец. — Позови ко мне господина Маньена (он был небольшой знаток в науке Эскулапа, но мог бы понять меня).

Я рассказала ему свою историю; он уставил на меня свои большие круглые глаза, раза два понюхал табаку и, наконец, сказал мне:

— У вас был тимпанит.

— Что это такое? Разве я не была беременна?

— Нисколько.

— Да что же было у меня?

— Ничего!

— Как ничего?! — Я думала, что он смеется надо мной.

— Да, ничего.

— Вот прекрасно! Так мы, стало быть, можем ехать быстро, и я буду танцевать в Мадриде, где обещают мне столько балов!

И я запрыгала как дикая коза, выпущенная из клетки, потому что уже не было нужды заботиться о моем детеныше.

В Мадриде я остановилась в прелестном домике Альфонса Пиньятелли.

В это время во дворце королей Кастильских происходили страшные, ужасные события. Много говорили о ненависти принца Астурийского к Мануэлю Годою. Если эта ненависть возникла из-за дурного обхождения, которым Князь мира осмеливался оскорблять сына своего короля и его жену, то уже одно это оправдало бы все поступки принца, потому что, повторяю сказанное мною прежде, короли и принцы — такие же люди, как мы, и у них такие же страсти. Они тоже чувствительны к оскорблениям. Для чего же требовать от них невозможного?

Принцесса Астурийская была при смерти и умирала в величайших страданиях; о ее болезни носились странные слухи, и ужасное слово яд вырывалось у самых преданных королеве людей. Рассказывали, что курьер, отправленный в Неаполь, был остановлен: депеши его осмотрели и нашли в них письма принцессы Астурийской к матери. Несчастная принцесса жаловалась на королеву и Князя мира за их унизительное обхождение с нею и принцем. Она оканчивала письмо трогательными сетованиями о своем жребии, сожалениями о разлуке с отечеством и душевным беспокойством о будущем своем жребии.

Королева только улыбнулась, читая эти трогательные жалобы оскорбленного сердца.

— Что следует делать? — спросила она у своего советника, потому что Карл IV только формально занимал трон.

— Надобно отправить это письмо, — отвечал советник, — а потом ответ покажет нам, что должно делать.

Тогдашние слухи, по которым я описываю это происшествие, говорили, что ответ пришел 25 августа 1805 года, и в день Святого Людовика, то есть через пять дней, намерение было исполнено.

После восшествия на престол Фердинанда VII я узнала, что аптекарь, давший яд, сам признался. Но я не была тогда в Испании и не могу подтвердить этого. Знаю достоверно, что об этом говорили тогда все.

Я сохранила о принцессе Астурийской воспоминания, полные любви и уважения, которые поселила она во мне своею благосклонностью и еще больше своими достоинствами и добродетелями; она озарила бы им трон Испании, и ранняя смерть ее стала для нас большим несчастьем. Но еще большим несчастьем было это для Испании. Я уверена, что дела полуострова иначе были бы окончены в Байонне, находись там принцесса.

Я получила из Вены письмо от Жюно. Он писал мне, что император дает ему поручение в Италию, но я должна возвратиться в Париж к должности своей при императрице-матери; я, конечно, буду ехать осторожно, сохраняя свое драгоценное бремя. Я уже говорила, что сделалось с этою драгоценностью!

Я возвратилась в Париж в среду, на масленицу 1806 года. Примечательно, что выехала я из Парижа также в среду на масленице. Но как различны чувства! Как надежда на счастье сладостна в двадцать один год! Как мы были радостны тогда!

Тотчас по возвращении моем я написала баронессе Фонтаж, придворной даме императрицы-матери. Извещая ее о своем приезде, я спрашивала, какой день назначит ее императорское высочество для моего представления. Госпожа Фонтаж тотчас отвечала мне, что я буду представлена императрице в следующее воскресенье, перед обедней. Для меня было важным делом это представление особе, которую привыкла я любить и уважать с самого детства, уважать старинным образом и оказывать ей внимание вовсе не от лести или какой-нибудь корыстной мысли. Я почитала за счастье увидеть госпожу Бонапарт, мать императора, с которою сын ее обходился так, как она того заслуживала. Вот почему я ожидала этого дня с нетерпением, почти радостным.

Я должна отвечать критикам, которые говорят об императрице-матери несправедливо. Ее великодушно наделяют миллионами, а у нее нет и восьмидесяти тысяч франков дохода. Император давал только тем, кто тратил, — он не любил экономии. Императрица-мать получала миллион в год, но только с 1807 года, когда Жером сделался королем Вестфальским. Если что и осталось у нее, то это плоды бережливости с этого миллиона, который получала она в продолжение лишь пяти лет. Со времени бедствий семейства Бонапарт она отказывала себе во всех наслаждениях, столь приятных в ее лета, тщательно вела свои дела, и все для того, чтобы в случае нужды помочь своим детям. Она сделала для них большие пожертвования. Да, госпожа Летиция — благородная, почтенная женщина, и ее имя должны бы уважать газеты, которые, напротив, говорят о ней ложно и несправедливо; может быть, единственно от незнания.

Газеты легитимистов пусть говорят о фантастических сокровищах семейства Бонапарт, извиняя Бурбонов, которые не сдержали своего слова, не исполнили договоров, заключенных с Наполеоном, присвоили все его имения и бриллианты из короны, овладели доходами его семейства и отвергли, изгнали его, — все это понятно, потому что легитимисты идут своим путем. Но другие газеты, что показывают себя беспристрастными и не изъявляют ненависти, тоже измышляют небылицы — вот чего нельзя терпеть. Они так легкомысленно и так поспешно собирают сплетни о Бонапартах, что даже писали о трагической смерти одного из сыновей Люсьена Бонапарта, случившейся будто бы на прошлой неделе. Он застрелился, сообщали нам, на корабле, плывя в Африку. Бог знает, какие комментарии отпускали при этом искусные политики, настоящие полишинели нашего времени. И что же? Еще за пять лет до того на пути в Соединенные Штаты сын Люсьена застрелился, чистя свои пистолеты. Но это случилось не умышленно, а случайно, и кроме того, пять лет назад.

Но гораздо важнее ошибок отклонение от благородного пути, которым должен был бы следовать народ. Как француженка, и француженка, любящая свое отечество, я краснею за него: с 1830 года о семействе Бонапарт вспомнили только для того, чтобы наказать его новым изгнанием. Я краснею, потому что брат императора, Жером, раненный при Ватерлоо, живет только на пенсию, которую дают жене его! А угодно ли вам знать, как мыслит эта семья, как выражает она свои чувства?.. Вот что недавно писал мне один из ее членов:

«Я утешаюсь мыслью, что, воспитанные в бедности, дети этого семейства будут гораздо лучше, нежели были бы они среди блеска богатства и лести».

Еще в Испании услышала я новость, чрезвычайно важную для тогдашнего политического направления дел в Европе, — речь идет о смерти Питта. Я знала, что думал о нем император, и подозревала, что известие это произведет на него глубокое впечатление. Скажу больше, он должен был остаться доволен этим событием, но сказать, что он обрадовался смерти Питта, было бы слишком смело.

Все знают, что Наполеон не любил Питта и был его врагом — неприязненное отношение императора к Англии слишком известно. Но меньше знают вот что: Питт и генерал Бонапарт были враги личные. Как ни покажется это странно, тем не менее это справедливо. Почему были они в таких отношениях, объяснить трудно. Знаю, что еще во время Итальянского и Египетского походов Наполеон не прощал Англии, и очень справедливо, нарушения общественного спокойствия перепечаткой частной переписки. Разводы, самоубийства, навеки разделенные семейства, дети, отвергнутые родителями, — весь тот ад, что может произвести раздор, все это стало следствием поступков британского правительства. За тем следовали дела при Сен-Жан д’Акре и Эль-Аришский договор. Питта справедливо обвиняли в нем, больше, чем герцога Портланда и других вельмож, державших кормило правления в Англии во время умственного расстройства короля. Питт имел в это время немалое влияние, и оно стремилось не к примирительной цели, а только к запутыванию дел.