Чтение онлайн

— Ах, Наполеон! — сказала императрица. — Ты должен оставить при мне моих дам. Госпожа Жюно не служила при мне целый год, а теперь ты ее посылаешь в Италию.

— Не я посылаю, она сама хочет ехать. Спросите у нее сами.

Он глядел на меня с улыбкой и делал выразительные знаки. В такие минуты лицо его было истинно очаровательно.

— Ну, скажите же, что вы сами непременно хотите ехать в Парму.

— Государь, я не умею лгать, мне нисколько не хочется ехать туда.

Он расхохотался, что было необычно для него, потому что вообще он очаровательно улыбался, но хохотал редко или скорее не хохотал никогда.

— А почему же не хотите вы уехать отсюда, госпожа Лоретта? — Мое бедное ухо было все исщипано. — Добрая жена должна всюду ехать за своим мужем, это евангельский закон.

— Государь, позвольте мне сказать, что в этом случае я совсем не добрая жена. Кроме того, может статься, я буду лишняя в Парме.

— А! Вам насплетничали! Какие болтуньи эти женщины! Но для чего же вы слушаете этих злыдней? Курица должна молчать перед петухом. Если Жюно веселится в Парме, так вам что за дело? Жены не должны мучить своих мужей, иначе мужья становятся еще хуже.

Он сказал это, глядя не на меня, а искоса на императрицу, которая, как умная женщина, делала вид, что решительно ничего не понимает. Сцены ревности случались часто, и, правду сказать, к ним бывало довольно поводов.

Но я с изумлением глядела и слушала, что говорит император, я ничего не знала о том, что узнала после; в самом деле, и сердиться было не на что. Но я глядела на императора с выражением, видимо, очень комичным, потому что он снова сделал мне честь — захохотал.

— Ну, вот вы уж совершенно онемели от безделицы! Это по поговорке, для нас пустяки, когда мы знаем, и ничто, когда не знаем. Подумайте, что должны об этом сказать вы, женщины? Ну, что должны вы сказать? Угодно ли, чтобы сказал я?

— Государь, я слушаю.

— Извольте: совершенно ничего. Но так как вы, женщины, не можете молчать, так вы должны только хвалить это.

— Вот прекрасно! — вскричала императрица-мать.

— Какая гадость! — сказала принцесса Боргезе. — Я очень желала бы видеть, как принц Камилло вздумает заставить меня одобрить подобное. Фу!

Она переменила позу на своем канапе и закуталась в шали. Императрица Жозефина не говорила ничего, но в глазах ее блестели слезы, и я уверена, что еще одно слово заставило бы ее заплакать; а император не любил этого. Уверена даже, что слезы женщины производили на него глубокое впечатление, и потому-то он страшился видеть их. Человек, который не мог без сердечного волнения слышать звона колоколов в сумерки, который видел особенное очарование в том, как под большими деревьями гуляет стройная женщина в белом платье, этот человек, конечно, был способен к живым чувствам и только скрывал свою природу под корою грубой и непроницаемой; после эта кора сделалась, может быть, второю природой его. Но для тех, кто хорошо знал его, нет сомнения, что наряду с множеством черт, на которые указывают недоброжелатели — и справедливо указывают, потому что он жил, не подражая никому, — бывали минуты, когда воля его могла гнуть железо, она делалась тверда, как алмаз. О, как глубоки и прекрасны таинства этой великой души и сколько нечистых взглядов хотели бы проникнуть в глубину этого святилища, с грубым невежеством стараясь открыть там что-нибудь новое, чтоб заработать несколько лишних монет! Сердце мое трепещет от негодования, когда я вижу, что на этот величественный колосс слетаются литературные вороны и раздирают лохмотья, которыми он еще покрыт. Но оставим это.

Двор был тогда внимателен ко всему, что делал император. Он был влюблен во время коронования, и любовь его была истинной. В мое отсутствие ситуация ухудшилась. Императрица оскорбилась поступками любимой особы, и та была приглашена ехать на воды. Император сделал уступку, но с досадой, и императрица чувствовала это, потому что, хоть сердце императора и было занято, он не отказывал себе ни в каком развлечении и даже разнообразил их, как говорили, во время путешествия в Италию на коронацию.

В описываемое мною время в императорском семействе царило замешательство. Уже потихоньку начинали поговаривать об отъезде принцессы Гортензии. Правда, она хотела занять трон; но не без сожаления думали об удалении ее от двора, душою которого она оставалась. Она напоминала мне Генриетту Английскую. Что касается принцессы Каролины, тут было совсем иное. Из всего семейства, она, может быть, одна так и не научилась вести себя как принцесса. Даже сестра ее Полина оказалась в этом случае гораздо лучше. Великая герцогиня Бергская приняла какой-то насмешливый вид, который нисколько не шел ней. Она могла смеяться над теми, у кого не было такого тела, как у нее, но это как-то отзывалось дурным вкусом, не говоря уже о том, что невеликодушно смеяться над тем, что не зависит от нас.

Довольно странной выглядит разница в наружности сыновей и дочерей семейства Бонапарт, между тем как лица их так сходны одно с другим. Лица эти созданы по одному шаблону: те же черты, те же глаза, то же выражение (исключая императора); но формы тела различны. Принцесса Боргезе была пленительной нимфой. Ее статуя работы Кановы — образец прекрасного. Говорили, что художник исправил недостатки ног и бюста, но я своими глазами видела ноги и всю фигуру принцессы и не заметила в них никаких недостатков. О совершенстве ее стана могли судить по походке. Она двигалась медленно, потому что часто бывала нездорова, но прелесть ее движений показывала, как хорошо согласованы между собой все члены ее. Как красиво она поворачивала голову, как мило кланялась! Великая герцогиня Тосканская (Элиза) была не просто дурно сложена, руки и ноги ее были словно кое-как пристегнуты к угловатому и слишком костлявому телу. Принцесса Каролина всем своим видом доказывала, что три сестры могут походить одна на другую и быть в то же время очень различны. Я уже говорила о ее лице. На первый взгляд оно было прекрасно, потому что необычайная свежесть сначала пленяет своим блеском. Но, приглядываясь, вы находили, что глаза все же малы, волосы не светлые и не темные; зубы чрезвычайно белы, но улыбка показывала их неровность, совсем не такую, как у императора и сестры его Полины. Величина головы требовала, чтобы рост был по крайней мере двумя дюймами больше. Плечи, очень полные и белые, были округлы, она казалась погруженной в них, и оттого движения головы, столь пленительные в женщине и особенно важные для грации принцессы, оказывались довольно неприятны и, скажу даже, слишком простонародны. Руки ее были поистине прелестны: полные и белые той прозрачной белизной, в которой есть что-то идеальное, напоминающее чудесный сон, но мне гораздо более нравятся руки королевы Гортензии. Они так же белы и хороши, но они к тому же комильфо: переведите это слово как угодно, я не могу использовать другого, потому что оно тут самое уместное. Ногти ее удивительны: выпуклые и длинные, и пальцы длинные, гибкие в суставах. Видно, что эта рука владеет резцом, кистью, лирой. Руки же другой принцессы, напротив, годились лишь общипывать розы, на которые она походила некогда.

Такое же несходство было и между братьями. Император, король Испанский и король Голландский, все трое невысокие, были сложены в совершенстве. Принц Канино (Люсьен) и король Вестфальский представляли такую же их противоположность, как сестры между собою. Голова короля Вестфальского погружена в плечи, как у принцессы Каролины; а принц Канино высок в сравнении со своими братьями, но у него тот же недостаток фигуры, что у великой герцогини Тосканской. Впрочем, все они отражались в одном общем зеркале — в лице императрицы-матери. В нем были черты каждого из них.

Однажды вечером я занималась дома приготовлениями к отъезду, собираясь выехать через день, когда мне сказали, что приехал генерал Бертран, тогда адъютант при императоре. Он был тих, чрезвычайно вежлив и любим всеми своими товарищами. Я виделась с ним всегда с удовольствием, но он не ездил ко мне, а так как он тогда еще не был женат, то я и встречалась с ним только в Тюильри, но, повторяю, всегда с удовольствием. Понятно, что я удивилась его визиту, и, верно, он заметил это, потому что сказал мне улыбаясь:

— Как ни желал засвидетельствовать вам мою преданность, я дождался бы приезда Жюно и тогда только имел бы честь явиться к вам. Но теперь я по высочайшему повелению.

— Боже мой! — воскликнула я. — Что общего между мной и высшим посланием?

— Император приказал мне сказать вам, чтобы вы не отправлялись в дорогу.

— Слава Богу, это хоть не так ужасно. А что, возвращается Жюно?

— Об этом я не знаю ровно ничего.

— То есть не знаете положительно, но знаете как слух?

— Едва ли больше. Я не могу быть болтлив, но могу сказать, что ваш отъезд задерживает что-то очень счастливое.

Генерал Бертран уехал. Я некоторое время еще оставалась подле постели моих дочерей. Жозефина уже не была больна, но еще выздоравливала, и я радовалась, что ей не нужно будет переносить трудностей далекого пути. Я оставалась с нею, пока она не заснула, а потом велела подать экипаж и поехала известить об отсрочке друга, которому я была тогда дорога, виделась с ним каждый день и любила его искренне, — к герцогине Рагузской (госпоже Мармон). Она принимала немногих и предпочитала жить уединенно. Я бывала у нее чаще всех, и ее прелестный богатый ум превращал ее в одну из самых приятных собеседниц перед камином.