Чтение онлайн

Минута нашего отъезда в Лиссабон приближалась, а мы должны были сделать еще многое, что было чрезвычайно важно для Жюно. Я между тем осматривала Мадрид, все красоты его, и, конечно, надо сказать, что этот город — один из самых удивительных в Европе, прелестный город, где гораздо больше редкостей всякого рода, нежели во многих северных столицах, похвала которым, по пословице, должна умолкнуть перед столицей Кастилии.

Мы отправились из Мадрида в Лиссабон в конце марта 1805 года, удостоверившись в том, что Испания — еще верная наша союзница. Собственно ли польза или, в самом деле, искреннее желание были причиной, но Испания в то время давала нам залог крепкого и окончательного союза. В западных и южных гаванях ее стояли корабли, готовые отплыть под нашим флагом. «Санта-Тринидад», стотридцатипушечный корабль, ожидал наших приказаний, как говорили, в Кадикской гавани. Вскоре я буду говорить о печальном следствии этих приготовлений.

Испанский король приказал, чтобы нас везде принимали с такими почестями, какие должно отдавать французскому послу. Это стоило признательности, потому что Испания, хотя и преданная Франции, отличалась каким-то повышенным чувством достоинства и даже горделивостью, которые заставляли ее почитать неприличной всякую предупредительность, переходящую за границы той, что обыкновенно оказывали иностранной державе в лице ее представителей.

Курьер министерства иностранных дел, который догнал нас в Эстремадуре, привез известие, что император с величайшей пышностью явился в Сенат 18 марта и официально объявил, что принимает корону Италии, согласно желанию Цизальпинской Республики. Речь Наполеона при этом случае нехороша тем, что неискренна. Такой великий человек, как он, никогда не должен был искать предлога для возвеличивания своего отечества. Для чего говорить: «Мы будем всегда умеренны и ничего не прибавим к той короне, которую носим»? Император был уже довольно силен, он мог объявить о планах своих завоеваний, истинной целью которых было падение Англии. Это была единственная цель всех наносимых им ударов. Генералы его думали о том же, и это справедливо. Англия — наша соперница, с которою мы не могли остаться в безопасности и на год: Амьенский договор служил тому доказательством, потому что смешно теперь говорить, будто император был виноват в этом случае. Англия сделала все, за что ее будет порицать потомство.

Тот же курьер, который привез нам известие о принятии итальянской короны, уведомил и о скором отъезде императора в Милан. Наполеон ехал, чтобы стать королем Ломбардии и возложить на себя новую диадему. Эта корона была золотая, а не железная, и ее с благоговением хранили в Монце. Она составляла часть древностей, похищенных из императорской библиотеки. Корона и другие предметы отыскались в Голландии, когда прежний директор Гойе исправлял там должность генерального консула в Амстердаме. Мы были бы обязаны ему признательностью, если бы он, по своей привычке, не упоминал об этом открытии среди множества ругательств в адрес императора. Можно представить себе, что наговорила злость его, когда речь шла о короне, бывшей на голове Наполеона. Из всего написанного против императора ничто не возмущало меня так, как два скучных тома Гойе. Это ненависть самая неловкая, нападающая на все без малейшей уступки. Император становится у Гойе чуть ли не дураком. Хочется откинуть от себя эту книгу за то, что она скучна и противна, как мухи, которые докучают вам без всякой пользы.

Когда мы въехали в Эстремадуру, страна совершенно изменилась, она стала дикой и живописной. Я часто находила удовольствие в том, чтобы поутру идти вперед, между тем как в мой экипаж запрягали семерых мулов. Погонщики только называли по именам своих животных, и они становились в том порядке, в каком были накануне. При одном восклицании старшего погонщика: «Eh!.. Eh! Carbonera! Eh! Peregrina!» — мул, весь остриженный, кроме хвоста, отчего он ужасен видом, становился подле первого, а первый сам шел по команде своего хозяина. Дрессировка этих животных немилосердна: их секут до крови в буквальном смысле, пока они не отвечают на то имя, какое вздумалось избрать их хозяину. После этого я не удивляюсь их послушности.

Уже два дня прошло после выезда нашего из Трухильо, и мы приближались к Мериде, когда утром я проспала и не вышла из кареты даже в то время, как старший запрягал мулов (я ночевала в карете всякий раз, когда придорожная гостиница казалась мне слишком дурной, а это случалось обыкновенно раз в три дня). Я находила, что гораздо удобнее оставаться в своем дормезе на хорошей, теплой, опрятной постели, нежели идти в эти ужасные комнаты испанских постоялых дворов, убогость которых не идет ни в какое сравнение с самыми бедными чердаками и трактирами на больших дорогах, предназначенными для невзыскательных извозчиков во Франции. Кроме того, мне казалось очень приятным лежать до самого завтрака и катиться среди душистых кустарников Эстремадуры, дремля или читая. Когда путешествие продолжается тридцать дней, есть время насмотреться, как мелькает земля под колесами кареты.

Мы должны были завтракать в придорожной гостинице. Я почти оделась, чтобы выйти из кареты, когда она остановилась. Вдруг Жюно подошел к дверцам кареты и сказал мне:

— Лора! Готова ли ты? Выходи скорее.

— Сейчас, но отчего такая поспешность? Видно, утренняя прогулка придала тебе аппетита.

— Спешу совсем не я, а друг детства, который приехал к тебе завтракать из Балтимора. Для этого надобно поспешить.

Я подумала, что он шутит, и нисколько не обратила внимания на его слова. Я не поспешила ни одной секундой и, лишь завязав последний шнурок и приколов последнюю булавку, подняла штору, только теперь увидев, кто ожидал меня. Я вскрикнула от удивления и от удовольствия. Передо мной стоял Жером Бонапарт.

Приключения его были длительны и любопытны. Все знают, что он женился в Америке на дочери балтиморского банкира, девице Паттерсон. Она была прекрасна и богата. Но не все знают, что Жером был гораздо меньше виноват, чем думали и говорили в свете. Император, еще будучи консулом, не имел никакой власти над своим семейством, это старший брат Жозеф с матерью имели право дать согласие или отказать в нем. Известно, что мать Жерома позволила ему жениться на девице Паттерсон и Жозеф также изъявил свое согласие. Гнев императора, когда он узнал о женитьбе своего младшего брата, не имел границ, и в то время, о котором я говорю, выразился в наказании совсем не братском. В Голландии, Испании и Португалии было приказано не впускать жену Жерома Бонапарта, а точнее ту, кто станет называться ею. Несчастная молодая женщина на восьмом месяце беременности пыталась выйти на берег в Голландии, Бельгии, Италии, Испании и, наконец, Португалии; но Серрюрье, бывший тогда нашим генеральным консулом в Лиссабоне, также отказал ей. Жером, в отчаянии от этой строгости, отправил свою жену в Англию и, не находя для самого себя никакого препятствия к высадке, решился ехать к своему брату в надежде, что, увидев и услышав его, император смягчится.

Не могу описать, как я обрадовалась, увидев Жерома. Он всегда был добрый малый, как в свете называют тех, кто не делает зла, даже если не делает добра. Голова его, может статься, была легкомысленна, но это не относилось ко мне, я имела в моей матери пример снисходительной дружбы в отношении Жерома, которой не изменила даже после то, как он обошелся со мной весьма не дружески. Повторяю, я была совершенно счастлива встретить его среди цветущих пустынь Эстремадуры, особенно воображая, как он несчастлив сердечно. Я была тогда очень молода и поддавалась мыслям самым романтическим, не правда ли?

Жюно был также доволен, хотя мало знал Жерома, встречаясь с ним меньше всех других из этого семейства. Когда Жюно стал своим человеком в семействе Бонапарт в Марселе и Тулоне, он видел Жерома еще ребенком; после, во времена консульства, Жюно возвратился из Египта и английского плена только в 1800 году. Жером отправился тогда к своим морским караванам, тотчас по возвращении из Маренго. Таким образом, для Жюно он был лишь молодым человеком, которого он видел ребенком. Это давало повод к самому дружескому обхождению, хотя он не знал в точности его характера.

Мы предложили Жерому завтракать вместе с нами; он согласился. Меня изумила удивительная перемена в его обращении. Он сделался тих, почти серьезен. Выражение лица его, обыкновенно веселое, приняло характер мечтательной задумчивости, и я почти не узнавала прежнего Жерома. Он интересно рассказывал нам о Соединенных Штатах, о тамошних обычаях, нравах, поверьях. За час, проведенный за столом, я получила о нем самое выгодное мнение. Правда, с ним был провожатый, вид и обращение которого показывали человека отличных достоинств, я говорю о господине Александре Ле Камю. После, став королем Вестфалии, Жером наименовал его графом Фюрстенштайном. Он был чрезвычайно почтителен в обращении, но говорил без обиняков и заставил меня думать о себе выгодно. Зависть придворных могла судить о нем иначе в Касселе, но, соблюдая справедливость, я должна высказывать свои впечатления и прибавить, что сужу о графе Фюрстенштайне не по единственной встрече с ним в испанской гостинице.

Мы прогуливались с Жеромом в саду гостиницы. Жюно, беседуя с ним как старинный знакомый, почти с отеческою наставительностью убеждал его не противиться императору. Но Жером отвечал ему благородно и твердо, что это дело основано на его чести, и он, имея позволение матери и старшего брата, не думает, что мог избрать другую дорогу, кроме той, которой решился следовать.

— Брат поймет меня, — прибавил Жером. — Он добр, справедлив. Положим, я совершил проступок, женившись на мадемуазель Паттерсон без его согласия; но разве теперь надо наказывать за это? И на кого падет наказание? На мою бедную, невинную жену. Нет, нет, брат не захочет оскорбить одно из самых почетных семейств Соединенных Штатов… и в то же время поразить смертельным ударом существо доброе и прекрасное.