Чтение онлайн

Предчувствие мое в отношении Жерома сбылось в полной мере: он тоже хотел насладиться могуществом и отрекся от клятв своих раньше, чем пропел петух. Он стал императорским и королевским высочеством, был окружен камергерами, кавалерами, пажами, а бедная девица Паттерсон, чье прелестное лицо так восхищало меня, была оставлена; воспоминание о ней очень мало занимало ее мужа-повесу.

— Не правду ли говорила я тебе? — сказала я Жюно, когда мы в первый раз увидели Жерома в придворном наряде.

Впрочем, думаю, не много найдется женщин, которые могли бы сравняться в совершенстве с нынешней его супругою. Я скоро дойду до того времени, когда узнала ее, и почту за счастье написать ее портрет.

Я уже говорила об отъезде принца Жозефа в Неаполь, где был он теперь королем, но еще не описывала домашней жизни старшего брата Наполеона, который был бы главой семейства Бонапарт, если бы великий человек не сместил его.

Жозеф Бонапарт родился на Корсике, как и все его братья, но в его французской речи это заметно было меньше, чем у всех известных мне корсиканцев. Трудно встретить такое прекрасное лицо: это лицо принцессы Боргезе, но мужское. Улыбка у Жозефа такая же, как у императора, — тонкая и нежная, и это естественно, потому что душа его светла и сердце превосходно. Брошенный в свет во время господства раздоров, когда низость и наглость первыми достигли власти, он совершал человеколюбивые и благодетельные поступки, подававшие надежды, после вполне оправдавшиеся. Жозеф хорошо знает не только нашу литературу, но и литературу английскую и итальянскую. Он учился очень хорошо в юности, продолжал учиться и позднее. Он любит чтение, любит окружать себя учеными и писателями. Его жизнь в этом отношении была даже лучше, чем Люсьена, хотя сам он не писал стихов, как его брат. Словом, Жозеф — человек, с которым приятно встретиться во всякое время, везде; знакомство с ним — наслаждение, дружбой с ним можно гордиться.

Говорили, что у него слабый характер; это неправда. В душе его есть нежность, в сердце доброта и человеколюбие, ум у него острый и проницательный. Все эти качества, кроме последнего, могли только вредить ему в возмущенной стране, где пришлось бы править с помощью силы и принуждения. Но и во время несчастного царствования своего в Испании он поступал безупречно. Положение братьев Наполеона всегда было тягостно, когда он сажал их на трон. Он хотел сделать их государями, но требовал от них повиновения как от префектов: одно не вязалось с другим. Впрочем, император встречал в братьях своих сопротивление, которое некоторых из них прославило самым благородным образом. Принц Канино оказался первым: он во всеуслышание объявил, что свободен в своих привязанностях, и остался верен супружескому обету. Я не говорю, что этот поступок честного человека уникален, но думаю, что иные из тех, кто видит в этом самое обычное дело, не отказались бы вкусить сладость измены. Принц Луи также поступил благородно, Голландия еще помнит об этом.

Прекрасен венок любви народной, когда им награждают того, кто уже не царствует более: тут нет обольщений власти, которая раздает милости. Любить поверженного короля опаснее, нежели любить простого чужеземца.

Жозеф уезжал из Франции с большим сожалением. Я уже сказала, что он умолял брата не облекать его королевской властью: «Оставьте меня царствовать в Морфонтене», — говорил он. Я видела его в Морфонтене: там легко было судить о его кротких взглядах на жизнь и о его высокой доброте. Он был примерный отец и муж, несмотря на все, в чем его упрекали. Добрый, верный друг, он не забывал прошлого и любил вспоминать о нем. Я видела, до какой степени он благоговел к чувствам юности своей, когда мы приезжали в Морфонтен с моим братом Пермоном, который был с ним так дружен когда-то. У меня еще сохранились письма его, писаные к моей матери и брату; но и став принцем Империи, он вел себя как человек, который писал эти письма. Король Жозеф — человек добродетельный, чистый душой и с большими способностями, а это особенно ценно, когда основано на чувствах благородных. Я опишу поступки его в Испании во время разрушительной войны, предпринятой больше по воле императора, нежели для того, чтобы сесть на трон, которого он не хотел, и эти поступки покажут меру его чести и достоинств, если кто-то о них не знает.

Кому в Париже не известно имя жены его, королевы Испании? Все, жившие там в одно время с нею и еще не умершие, помнят это исполненное всех добродетелей существо, вмещающее в душе своей многие совершенства. Жюли не красавица, но пленяет собою, потому что уклонилась от старого закона, заставляющего женщину быть прекрасною только потому, что она женщина; она заменила это обязанностью быть доброй, человеколюбивой и всегда снисходительной ко всем поступкам.

Достоинства королевы почитала она только новым побуждением к заботе о своих детях: «Я отвечаю за них перед подданными, которые некогда будут под их властью, — говорила она, — скипетр тяжел и в руках крепких, а как тягостно было бы рукам немощным держать его, если не придать им новой силы, которую можно найти только в добродетели!»

Королева Жюли — одна из тех женщин, характеру которых я удивляюсь особенно. Многие романы представляют нам вымышленных лиц в их совершенстве, как будто упрекающем обычное человеческое несовершенство и злополучную натуру нашу. Но королева Жюли была само совершенство, хоть и человек из плоти и крови. Я долго наблюдала ее, видела и в искренности дружбы, и окруженную блеском могущества, который должен был изменить ее в глазах моих; но этого не случилось. Она понимала важность искусства повелевать; но, отбрасывая блеск всякого рода, вооружалась только скромностью. Она не хотела ничего показного ни в своих поступках, ни в своих нарядах. Всегда одетая просто, она носила драгоценности, только приличествующие ее сану.

Император уважал ее как нельзя больше и любил нежно. Муж уважал ее и любил всею привязанностью своей души. Склонный к удовольствиям, он вел жизнь несколько бурную, но врожденное благородство всегда ставило границу между ним и всяким поступком, оскорбительным для сердца королевы, жены его. Он любил ее как друга, как мать своих дочерей, и я уверена, что и теперь эти супруги были бы счастливы, живи они вместе.

Отъезд Жюли в Неаполь стал большим горем для императрицы-матери, которая любила ее больше других невесток, особенно после смерти жены Люсьена. Госпожа Летиция не любила Жозефину, а надобно сказать, что Жозефина вела себя очень хорошо в отношении нее со времени коронации. Счастье ли сделало ее любящей тех, кто замышлял гибель ее, или император приказал ей, только мы видели большую разницу в поступках ее с императрицею-матерью. Но угодливость, основанная на вежливости и расчете, не могла заменить дружбы истинно дочерней и материнской. Часто, думая о королеве Жюли, о доброте, исходящей от нее, и тех похвалах, которые окружали ее имя, я сердечно грустила о ней…

В это время императорский двор сильно уменьшился из-за отсутствия принцесс и двух братьев императора. Принцесса Боргезе, постоянно больная, беспрерывно заботящаяся о своем здоровье, не могла поддерживать блеска двора. И тогда эта обязанность досталась принцессе Каролине. Я уже говорила о ней как о госпоже Мюрат и императорском высочестве и теперь мне остается изобразить ее как владетельную принцессу. Это положение новое, и мне надобны иное перо, иные краски.

Я много раз упоминала в этих Записках, что мы очень дружно жили с госпожою Мюрат, когда она была еще Каролиною Бонапарт. Я была с нею не в такой дружбе, как с Лорой Казо, искренней моей подругой, ум, дарования и склонности которой больше соответствовали моим, чем всё, что было в Каролине, которая никогда не занималась ничем: несколько черточек, нацарапанных карандашом на белой бумаге, и то кое-как, назывались у нее рисованием. Она оставалась таковой же, сделавшись великой герцогиней Бергскою; переменившись только нравственно, стала уже настоящей принцессой: с величайшим благоговением говорила о самой себе и с насмешкою — о других, что, правду сказать, часто нравилось многим. Ее суждения обо всех предметах были неистощимы; не знаю, как все это вмещал ее разум. Она обладала умом природным, но нисколько не обработанным.

Когда она была ребенком, в ней видели живость и что-то милое; но в первой юности, когда брат ее сделался главнокомандующим Итальянской армии и льстецы сбегались на блеск славы его семейства, ее тоже окружили лестью. Надобно быть философом, чтобы предупреждать в детях зародыш пороков и недостатков, и потому они взрастали свободно, несмотря на добрую волю госпожи Кампан, у которой Каролина два года провела в пансионе. Госпожа Кампан, женщина в целом достойная, имела величайший недостаток: она никогда не была строга к бывшим у нее в пансионе девицам из богатых и могущественных семей. Только сами матери могут дать воспитание образцовое; что же касается молодых девушек, воспитанных госпожою Кампан, они еще все живы и всякий может судить о них сам. При этом исключаю из списка трех племянниц самой госпожи Кампан.

Таким образом, все надежды двора обращались к принцессе Каролине, или великой герцогине Бергской, как она любила называть себя. Принцесса занимала тогда прелестный дворец на Елисейских Полях и уже принимала как принцесса, несмотря на свою насмешливость, к которой начинали привыкать. Двор ее составляли многие, и иным было бы гораздо лучше (для себя и для других) занимать какое-нибудь иное место. Перечислю их.

Я уже говорила о госпоже Ламбер. Это женщина поистине прелестная. Она невысока ростом, но в ней все так соразмерно! У нее большие, удивительно красивые глаза, белые маленькие руки, которые рисуют пейзажи, как живописец Вателе, и играют на фортепиано, как знаменитый Герц; маленький рот ее изрекает мысли самые остроумные, потому что она истинно умна, мила и приятна! Я очень люблю госпожу Ламбер. Муж ее был один из отличнейших чиновников в армии и старый друг моего отца.

Госпожа Богарне, жена сенатора и кузина императрицы Жозефины, добрая, прекрасная особа, чрезвычайно вежливая, почти никогда не вмешивалась в домашнюю жизнь принцессы. Из трех братьев ее, Лагранжей, один начальствовал над мушкетерами, не помню, каким именно полком. Женой его была девица Галь, дочь живописца и вдова несчастного Сюло, убитого 10 августа Теруанью де Мерикур, женщиной, у которой женского было только имя [171] .

Другого Лагранжа, Шарля, неизвестно почему называли прекрасным Лагранжем; он, конечно, и был таков; но что же сказали бы о прекрасном д’Орсе? Надобно же делать различие…